Сердце Пармы

В XV веке происходили реальные исторические события, ставшие основой сюжета романа Алексея Иванова «Сердце Пармы». В этот период происходило завоевание Великой Перми Московским княжеством, где князь Михаил, правивший на пермских землях, пытается сохранить независимость и баланс между различными народами и верованиями. Войска Москвы под руководством князя Фёдора Пёстрого постепенно покоряют пермские княжества, и Михаил в итоге оказывается в плену, но позже освобождается и продолжает бороться за свою землю.

Главным героем романа является князь Михаил Ермолаевич, правитель Пермской земли. Его роль в истории — это фигура мудрого и дипломатичного лидера, который пытается сохранить мир и избежать кровопролития в сложной обстановке столкновения культур и религий. Михаил представляет собой идеал князя, сочетающего любовь к людям и семье с готовностью воевать за свое княжество, при этом он стремится объединить противоборствующие стороны — язычников и христиан, отражая внутренний конфликт эпохи.

Иванов противопоставляет христианство и язычество в романе, чтобы показать глубинное культурное и духовное противостояние двух мировоззрений на Урале. Язычество символизирует древнюю природу, духовные силы и традиции народов Пермского края, в то время как христианство приходит с Москвой как сила нового порядка и власти. Это противопоставление представлено как борьба не только за территорию, но и за сакральные ценности, мировоззрение и самоидентичность народов.

Символика «Золотой бабы» в книге очень важна — это культовая статуя, изображающая богиню язычников, хранительницу духовного мира и природы. «Золотая баба» становится символом коренного населения и их верований, что стоит на защите традиций и сопротивляется насильственной христианизации. Этот памятник и его образ одновременно являются объектом религиозного культа и символом культурного сопротивления против завоевателей.

Что касается фильма 2022 года, то он отличается от романа тем, что его создатели добавили больше элементов фэнтези и мистики, делая акцент на духах, превращениях и сверхъестественной любви между князем Михаилом и Тиче — женщиной-язычницей, в которой живет дух богини Сорни-Най. В фильме больше раскрыта любовная линия и конфликт между христианскими и языческими персонажами. Также фильм визуально насыщен батальными сценами и драмой, а главный герой предстает как романтик и миротворец, стремящийся к объединению разобщенных сил, в то время как в романе глубже представлена историческая и культурная основа.

«Сердце Пармы» — это не только исторический роман о завоеваниях XV века, но и глубокое философское произведение о культурных столкновениях, религиозных конфликтах и силе любви, символизирующее борьбу за сохранение идентичности и традиций коренных народов.

Глава 1 — Мертвая Парма

Князь манси Асыка ведет караван с Вагирйомой — священным сокровищем, заключённым в шатре, к Мертвой Парме. Его долгий путь начинается от Пелыма, проходит через владения мансийских родов, где князю помогают соплеменники и каждый дарит ему воинов. Со временем у Асыки собирается сильный отряд, но ему всё же не хватает союзников из иных земель: югорских и сибирских племен, татар, башкир и русских. Собирать их уже поздно — нужно спешить навстречу судьбе, ведь враг Омоль уже заявил свои притязания.

Путь ведет через заброшенные места, где старые священные знаки и тамги скрылись под корой, и даже духи, кажется, оставили эти земли. На фоне заката князь и его свита впервые видят саму Мертвую Парму: гигантскую гору, укрытую мёртвым лесом. У её подножия чернеет разрушенное Городище — запустелое и жуткое, словно населенное только духами.

Караван движется дальше и выходит к реке у подножья горы, где стоят священные балбаны — деревянные идолы предков. Здесь же открывается вид на Шаманский город, окружённый частоколами, с множеством вышек, истуканов и священных шестов.

Асыка понимает, что отстроенный на страхе и обрядах город шаманов — уже не столь неприступная крепость: стены покосились, рвы заросли, сторожевые башни обветшали. Остались лишь устрашающие знаки — черепа на кольях и идолы. Но тот, кто придёт сюда как истинный враг, испугается не этих символов, а того, что несёт в себе сам князь.

Шаманский город — место силы, где веками копились знания и умения: шаманы умели говорить с духами, лечить, помнить прошлое и предсказывать будущее, но не умели двух вещей — кормить себя и бороться с судьбой. Именно это Асыка и собирается предложить им: стать тем, кто поведёт их в новый мир и даст народу будущее, если шаманы признают его власть и доведут его слова до Вагирйомы.

К вечеру караван подступает к воротам города. Воины молчаливо ждут, соблюдая обряд тишины: до темноты люди должны хранить безмолвие, чтобы духи смогли их «услышать». Когда отряд собирается полностью, Асыка первым въезжает через мост, за ним проезжает шатёр с Вагирйомой. Шаманы встречают пришедших, и напряжение между двумя силами чувствуется в воздухе.

Глава 2 — Хумляльт

Верховный шаман Мертвой Пармы — пам — чувствует пробуждение князя Асыки и с первой же минуты понимает, что их судьбы связаны невидимой нитью. По древнему обычаю, он ждет князя, зажигает свет в своем жилище и выходит навстречу.

Ночью, оставив отряд и своих княжат, Асыка тайно приходит к шаману. Пам сразу замечает в нём необычное: у князя нет ни одной души, в отличие от других людей, у которых их несколько. Перед ним человек «глухой, как камень» — чуждый миру духов, но цельный и непреклонный.

Асыка требует показать ему Канскую Тамгу — священный символ власти, хранящийся в Шаманском городе. Шаман пытается отложить встречу до обряда, но князь настаивает, поясняя: он пришел за Тамгой сейчас, чтобы лично подчинить себе судьбу. Пам понимает, что перед ним — хумляльт, избранник, человек, идущий навстречу судьбе, способный стать силой, которая, как камнепад, сметает все на пути и ведет за собой других.

Шаман перечисляет препятствия: у Асыки нет поддержки северных и южных родов, нет согласия соседних народов, многие служат русским и не помыслят о восстании. Но князь отвечает, что не нуждается в разрешениях: народ пойдет за ним, когда у него будет Тамга. Судьбу, говорит он, не нужно гадать по перьям или кишкам животных — он просто знает её.

В споре они вспоминают старые истории — про хакана Кероса и его сына, что предал свой род ради серебряного креста; про других, кто получал Тамгу силой или дивным путем. Становится ясно, что Асыка сам — наследник древних событий и носитель страшной судьбы. Пам открыто признаёт: хакан не стареет и никогда не состарится, пока не выполнит своё предназначение, ибо такова природа хумляльта.

Глава 3 — Канская Тамга

Пам ведёт князя Асыку в священные пределы Мёртвой Пармы. Они шагают сквозь окаменевший мёртвый лес, идолы предков, проклятые рощи и древние святилища. По пути они спорят: зачем князю нужна Канская Тамга и стоит ли поднимать народы против русских.

Шаман рассуждает, что московиты, в отличие от новгородцев-грабителей, пришли жить на этой земле оседло, и ясак их легче, чем дань Казани. Он убеждает Асыку, что чужие могут пустить корни, но не разрушить мира. Князь же возражает: опасность не в соболях и ясаке, а в чужом боге. Он утверждает, что если народы примут веру русов, то потеряют память, имена, песни и весь свой мир. Для Асыки это — прямая угроза судьбе.

Шаман видит в словах князя одержимость хумляльта. Он предупреждает: Канская Тамга — это ключ к войне, к освобождению заключённой в «роще войны» древней резни, которая способна вновь затопить землю кровью. Пам приводит примеры: кан Реда когда-то сам заточил войну, потому что понимал её проклятую силу. Но Асыка непреклонен: он настаивает, что русов надо истребить до корня, иначе они вытеснят духов и богов родной земли.

Наконец они приходят на кладбище великих канов. В чамьях на столбах хранятся иттармы вождей. Пам указывает на амбарчик последнего кана Судога, победителя монголов, где хранится Канская Тамга. Он предупреждает: «Ты можешь взять её, но помни — я тебе её не давал».

Асыка поднимается по лестнице, достаёт иттарму Судога и находит на её груди древнюю Тамгу. Он снимает её и вместе со своей собственной тамгой держит в руках. Под звёздной Воргой, словно совершая обряд возрождения, князь надевает на себя цепь с Канской Тамгой, принимая на себя её силу и судьбу.

Глава 4 — Станица

На Гляденовской горе, в проклятой роще у Мёртвой Пармы, где по преданию кан Реда некогда «запер войну в горшке», расположилась русская станица ушкуйников — девять человек: пятеро новгородцев во главе с Демьяном Ухватом, трое чердынских ратников и проводник Васька Калина, человек загадочный, вроде христианин, но хорошо понимающийся в чудских обрядах. Их цель — похищение Золотой Бабы (Вагирйомы), которую вогулы (манси с пермяками) привезли для коронации своих княжичей.

Ухват наблюдает из-за частокола за огромным празднеством у священной ели. Он видит, как шаманы с плясками и жертвами совершают обряды, как пленников — семью (отца, сына и невесту) — приносят в жертву, и как княжичи собственноручно вырывают у них живые сердца. Кульминацией становится появление Золотой Бабы — грубо сделанного истукана из зеленоватого золота с пылающими глазами, изображающего беременную землю. Её помещают в обугленное дупло священной ели. От ужаса и священного трепета Ухват чуть не отшатывается, но удерживает себя.

Ночью, когда обряды стихли, Ухват решает действовать. Несмотря на попытку Калины остановить его, он убивает Верховного шамана (пама) ударом ножа и забирает серебряный бубен. Станичники врываются на мольбище, начинают грабить: сдирают серебро и золото с идолов, собирают монеты и амулеты. Наконец Ухват вытаскивает из дупла и саму Золотую Бабу, заворачивает её в шатёр и приказывает уходить.

Они делают плоты из вывернутых идолов и по речке сплавляются к Каме, чтобы выйти к своей лодке-насаде. Калина по пути оставляет таинственный знак: он выдавливает в песке русскую тамгу, словно передавая «весть» вогулам. Идолы, использованные как плоты, уносятся течением, словно сами покидают землю. Станица загружает награбленное на насаду и вскоре уходит вверх по Каме, в сиянии луны и под холодным светом северной звезды.

Глава 5 — Балбанкар

После похищения Золотой Бабы станица Ухвата прячется уже второй месяц в заброшенном городище Балбанкаре, славившемся как «плохое место», разорённое ханом Беркаем два века назад. Здесь ушкуйники ждут зимы, чтобы по льду добраться домой. Но положение всё более тягостно: скука, унылое житьё и затаённая тревога гложут ватагу.

Ухват уверяет себя, что следов не оставил: для вогула виноваты татары — специально оставил ложные улики. Но душу его грызут дурные предчувствия. Особенно давит на него слова Калины, который говорил ещё на Глядене, что Бабу трогать нельзя: она зачарует, наведёт морок и погубит всех. Калина утверждал: здешние земли — «край Божьего мира», дальше — бездна демонов, которых никаким крестом не взять. Их вера требует особого понимания и иных молитв, и он сам, проходя через шаманские испытания и любовь к ламии, верность сохранил — но предупреждает, что Золотая Баба способна сместить судьбы.

Ушкуйники смеялись, но постепенно все они начали по очереди таскаться в погреб к истукану, будто что-то притягивает. Даже Ухват сам ловит себя на том, что говорит с идолом как с живым. Испугавшись морока, он велит засыпать погреб землёй. Однако после этого тоска наваливается на всю ватагу: каждый мается, сходит с ума по-своему, и словно Баба держит всех в оковах.

Однажды ночью Ухват замечает, что Калина исчез. Он находит тайный лаз из землянки, ведущий к оврагу, и понимает: храмодел похитил идола. В погоне Ухват настигает Калину: тот тащит Болванку на руках, как дитя. Ухват метает нож и убивает его. Баба скатывается в ручей и тяжело ударяет самого Ухвата, ломая ему ребра.

К станичникам Ухват возвращается с Бабой и заявляет, что Калина хотел украсть идола для себя. Но ратники не верят и обвиняют уже самого Ухвата. Завязывается драка: Иван Большой бросается на Ухвата, но его убивает Пишка, монах-расстрига. Вскоре в бою погибают и двое других служивых. Ухват и его ушкуйники окончательно переходят грань — убирают свидетелей и решают больше ни с кем хабаром не делиться.

Теперь в живых остаются лишь ушкуйники и преданный Семка. Измученный, с переломанными рёбрами, но несломленный, Ухват приказывает:
— Болванку на плечи, на рассвете уходим. Пешком. Хватит.

Глава 6 — Усть-Вым

В Усть-Выме ещё царила предрассветная тьма, когда князь Ермолай поднялся со сна. Он любил эти часы, когда вся земля будто затаилась, сдавленная низким небом и тяжёлым дыханием зимы. Быстро осенив себя крестом у киота, он вышел во двор, глянул на Вычегду, на тёмную тайгу за широкой белой полосой снега, и вернулся в свою думную горницу. Там, при свете лучины, он снова взялся за бересту — выводить слова для Уставной грамоты своего будущего княжества.

В мыслях Ермолай воздвигал новое государство — вольное, могучее, не подвластное ни Москве, ни Новгороду. Он видел его земли огромными, от Печоры до Югры, от Камы до Самоедской тундры. Сыновья его должны были стать наследниками: рассудительный Миша — князем Великой Перми, горячий и смелый Васька — покорителем Югры. Он мечтал о ратях и крепостях, о вече, что будет подтверждать лишь его волю. В эти часы грёзы казались яснее действительности, будто сама судьба привела его сюда, на север, чтобы он поднял над Каменными горами собственную державу.

Но день поглотил князя хозяйственными хлопотами. Он сам распоряжался делами — на торгу, в амбарах, на посаде; выслушивал купцов, судил челобитчиков, разгонял ленивых и хвалил расторопных. Вечером же к стенам Усть-Выма прибыл сотник Полюд из Чердыни. Привёз он не только ясак, но и тайную весть. Весной отправленная станица всё-таки сделала дело: добыла Золотую Бабу. Правда, почти все ушкуйники и ратники погибли, но сама святыня спасена и ныне здесь, доставлена во дворец.

Когда Полюд водрузил идола на стол, в горнице стихли разговоры. В свете лучины потускнело бревно, стены словно отступили, а грубое золотое лицо Вагирйомы ожило. От него повеяло неведомым, чужим, тяжёлым дыханием древних лесов и духов. Князю Ермолаю показалось, что идол смотрит прямо в его сердце. Он рявкнул, велел закрыть его ветхим зипуном, но тревога не ушла. Весь вечер глаза старой Айчейль, няньки его сыновей, горели в углу, как угольки.

Ночью Ермолай проснулся от странного сна. Ему привиделось, что Баба исчезла, а Айчейль бормочет заклятия рядом с дочкой князька Танега. В её облике вдруг проступила иная сущность, связанная с Асыкой, и князю померещилось, что это вовсе не дряхлая сказочница, а ламия, древняя колдунья. Он метался, крестил углы и двери, но наваждение не отпускало, и только утром он снова провалился в беспокойный сон, сведённый страхом.

На следующий день тревога не рассеялась. Айчейль бесследно исчезла, унеся с собой старые лыжи, и никто во всём детинце не мог её сыскать. Князь, измученный ночными видениями, понял лишь одно: вместе с появлением идола в его доме началось что-то новое, зловещее и неотвратимое.

Глава 7 — Владыка

Епископ Питирим вышагивал по кручам Чердыни, припоминая всё, что привело его в эту глухую и чуждую землю. Ему казалось, что здесь забыли о нём и люди, и Москва, и сам Господь. Когда‑то он надеялся отсидеться в Пермской епархии и вернуться обратно, но годы шли, и всё обернулось против него. Мечты о подвиге и славе Стефана или Исаакия раздражали его: люди Перми не верили, не понимали, да и не собирались понимать. Они крестились ради вида, а потом всё равно мазали губы идолам кровью и ставили новые чурки, где, по их понятиям, мог обитать и Христос тоже. Питирим видел в этом насмешку, оскорбление, и ненависть сносила голову сильнее, чем угрызения совести.

События с похищением Золотой Бабы — плод его замысла. Именно он подговорил князя Ермолая собрать ушкуйников, сам привёл проводника Калину, а на долю себе рассчитывал идола и богатство. Всё получилось наполовину. Баба дошла до Усть-Выма, но ушкуйники почти все перемёрли, а к нему самому вернулись лишь крохи награбленного. Часть он закопал в чердынском погребе, тайно лелея надежду бросить епископство и с этим богатством уйти на Русь, открыть монастырь и жить спокойно.

Но бежать сразу он не посмел. Надо было прикрыться «подвигом» и снова показать, что он креститель новых земель. Он попытался крестить Чердынь, но вместо креста пермяки увидели в нём лишь ещё одного шамана со своим богом. Икона обернулась идолом, молитвы — обрядом, а сам Христос для них — героем, судьба которого лишь подтверждала их веру. Всё, что он ни пробовал, оказывалось пустым и насмешливым. В душе росла злоба и усталость, желание сбросить с себя этот крест.

В это время пришла весть: князь вогулов Асыка взял Канскую Тамгу и ведёт войско на Йемдын. Пермские князьки сбились в совет, одни уже готовы были примкнуть к Асыке, другие колебались. Для Питирима это стало последней чертой: он не хотел больше дожидаться здесь своей гибели. Ночью вместе с верным Ничейкой сел на нарты и покинул Чердынь, надеясь добраться в Усть-Вым к Ермолаю.

Дни пути были мучительны. Метель карала каждый шаг, волки ходили рядом, олени валились от усталости. Ничейка тащил владыку вперёд, поил его падалью, лишь бы не умер от голода, но надежды с каждым днём становилось всё меньше. И всё же они пробивались, пока на берегу Вычегды не столкнулись с вогулами.

Они шли цепью по реке, искали следы. Собаки Ничейки не подали голоса, и враги прошли мимо, но вскоре всё равно нагнали. В вихре снежных стрел один удар пришёлся прямо в спину Ничейке. Питирим вдруг увидел за подранной одеждой блеск золота — его же спрятанное персидское блюдо из тайного клада. Ярость обуяла владыку. Он вдавил Ничейку в снег, вырвал у него треклятый клад и понял, что сам стал жертвой предательства и вместе с ним всей этой земли.

Огромный, обмороженный и обезумевший, он кинулся на вогула, хватая жердину от нарт, и, хохоча, стал валить врагов направо и налево, разя, крушив, катя их по снегу. Крест мотался на груди, он рвал зубами и бил кулаками, пока его не подмяла толпа. Его скрутили и бросили к ногам князя Асыки.

Князь молча поднял на свет золотое блюдо и бросил владыке на грудь. «Ты крал Золотую Бабу?» — холодно спросил он. Питирим, обезумевший, уже не отвечал словами, лишь проклятием в небо. Его привязали к берёзе, распяв ремнями, и вогульское войско покатило дальше. На берегу остался только он один, распятый над рекой, с крестом, качающимся на груди, обледеневшей бородой и пустыми глазами. Вьюга сметала чужие следы, а угасающее тело владыки стало последним, мёртвым светильником этой земли.

Глава 8 — Набег

Княжич Миша рос среди сказок, и мир для него был как одна бесконечная былина. Сказкой стала и мать, умершая, когда ему было всего пять лет, — только её тихий голос и сказка про петушка у лисы остались в памяти. Отец же, князь Ермолай, всегда был занят государственными делами, и Миша чувствовал себя одиноким, порой непонятым. Его не тянуло к оружию, как младшего брата Ваську, но он тонко чувствовал ту тайную, первобытную силу земли, что в сказках предстает злой нечистью и лесным мраком.

В чужой северной земле, куда переселил его отец, Миша наивно вбирал в себя и страхи, и предания здешних народов. Он был тихим, «блаженненьким», как говорили вокруг, но под этой тишиной укрывалась чуткая душа. И когда на княжеский стол был водружен идол Золотой Бабы, он увидел в нем не злое чудовище, как взрослые, а силу земли, огромную и непостижимую. Эта сила впервые заставила его задуматься, что добро и зло не так просты, как в сказках, и что никто не имеет права решать их за другого. С этого мгновения его душа словно пробудилась.

И вот пришёл роковой день. Вечером, когда Миша сидел за книгами, в городе загремел набат. В Усть-Выме вспыхнуло смятение: кричали бабы, собирались ратники, князь Ермолай выехал в ворота на коне. Шум, лязг, топот — вогулы внезапно напали. Мальчишке велели укрыться, но он, как в сказке, вырвался и побежал на стены посмотреть на бой.

У ворот кипела страшная сеча. Соседний Йемдын остался сторонним, пермяки не вышли помочь, и в одиночку русские рати держались против набега. В проезжие башни ворвались упряжки с вогулами, огромные боевые лоси, шаманы-смертники, всадники в звериных шкурах. Стрелы со свистом летели над городом, собаки вцеплялись в ноги лошадям, мужчины рубились в тесноте, а снег на площади покрывался слоями крови людей и зверей.

Миша, попадя в круговорот этого ужаса, едва не погиб, но прорвался к княжеским хоромам. Там он увидел, как отец вышел на крыльцо — в разорванной одежде, с безумным взглядом. Он рванулся к сыну, но в тот же миг два копья пронзили его насквозь. Ермолай ещё пытался удержать древки, продавливал вогулов своей последней силой, но упал и был добит.

В этот момент рядом оказалась девочка Тичерть, дочь князька Танега. Оба ребёнка бросились друг к другу, и в этом хаосе сам Танег, шатаясь, вышел из подклета — почти без оружия, в одной рубахе. За миг до смерти он успел закрыть детей собой и, повалившись рядом с Ермолаем, благословил Мишу взять Тичерть в жены и стать князем по праву крови. Его сердце ещё ударило в груди — и замолчало.

Миша помнил потом мало что. Лишь крик Тичерть, волчий вой её отчаяния, холод лица мёртвого отца. В памяти осталась ещё картина: силуэт Асыки с рогатым оленьим черепом, поднявшего над толпой вогулов сияющего идола. То была не просто статуя, а живая сила земли, кровь и мощь победителей.

Подоспевший Полюд, весь израненный, всё же вырвал Мишу и Тичерть из огня. Схватив обоих, он увёл их в пылающем хаосе, прорвался к собору, но и тот осадили и подожгли. Когда пламя взвилось к небесам, Полюд выбил детям путь наружу, вытолкнув из окна храма. Они прыгнули в снег и перебежали Вымь. С берега они видели, как весь русский город горит, сливаясь в один пожар с закатом.

И Миша уже не плакал. В его сердце жило новое чувство: огонь этого пожара озарит всю его грядущую жизнь. Он стал свидетелем конца отца и рождения иной судьбы.

Глава 9 — Пусто свято место

После гибели Усть-Выма от всего городка в живых осталось всего несколько десятков людей. Йемдынские зыряне, будто признавая свою вину за то, что во время страшного боя спрятались и не помогли, приняли уцелевших к себе в керку. На пепелище вместе зарыли в братскую могилу обугленные останки погибших и насыпали часовню — Спас на скудельне. Туда же привезли и распятого владыку Питирима, снятого с берёзы. Его похоронили рядом с могилой епископа Герасима.

Там же произошло и таинство нового княжения. Игумен Иона благословил сыновей Ермолая: Васька стал князем Перми Старой Вычегодской, а Мишу увёз Полюд на Колву, в Чердынь, где четырнадцатилетнего юношу объявили князем Великой Камской Перми.

Первые шаги Михаила были трудными. Пермские князьки собралось послушать его, но видели перед собой худого подростка и ни во что не ставили его слова. Он провозгласил волю Москвы, но в тот год никто дани не принёс. Москва прислала к нему думного дьяка Морковникова, советовавшего держаться жёстко. С полюдовыми ратниками Миша начал силой выколачивать ясак. То здесь, то там князьки уступали — кто под угрозой огня, кто, как Покча, по доброй воле. Но главные городища — Искор и другие — держались. В Искор даже убили московского дьяка, и Полюд отступил, не сумев взять укреплённые валы.

Но в решающий раз Миша проявил неожиданную для всех рассудительность. На поле перед Искором, стоя перед ратью пермяков, он отказался вступать в бой: сказал князю Качаиму, что цена схватки слишком высока — сто убитых ради тридцати соболей не стоят крови. И увёл своё войско. Через несколько дней к нему приехал сын искорского князя Бурмот с данью и словами отца о повиновении. Так постепенно остальные князья тоже привозили ясак.

С годами Миша учился управлять. Но в душе его поселилась пустота после той страшной ночи в Усть-Выме. Он делал то, что «надобно», без страсти, без радости. Пермяки уважали его за справедливость, русские за прямоту, Морковников за благоразумие. Но сам он чувствовал внутри выжженную пустыню. Про себя он думал: я пуст, как сгоревший дом, из которого ушли все жильцы, а стены ещё стоят, и только духи там поселяются. В нём не было ни надежды, ни боли, ни любви, лишь равнодушное сознание долга.

Единственным, кто не сдавался и верил в него, был Полюд. Когда-то он дарил юному княжичу деревянные сабельки, теперь убеждал жениться, чтобы вернуть живую силу и чувство. Но Михаил никого к себе не подпускал.

Однажды, возвращаясь с Полюдом из Соликамска, они остановились у покосившейся обветшалой часовни. Люди, когда-то положившие её, все давно умерли от зимней пурги, но память о них жила. Ратники хотели её починить, но Миша сказал: не нужно. Полюд произнёс поговорку: «Свято место пусто не бывает». Он имел в виду — где поминают Богом, там и святость. Но Миша понял иначе. Для него эта фраза стала откровением: он сам и есть это пустое свято место. Его душа пуста и холодна, но именно сюда может однажды войти чужая сила, дух или судьба.

С тех пор он часто повторял про себя: «Пусто — свято место». И смотрел на себя как на пустую оболочку, где живут не чувства человека, а холодная вечность земли. Но каждый раз, проезжая чужую деревню и видя в окошке теплую лучину, его сердце неожиданно сжималось — словно где‑то в глубине пустоты ещё таился неугасший уголёк живой человеческой души.

Глава 10 — Возвращение Птиц

Княжеская барка весной шла вниз по Каме. Михаил лежал на шкуре и смотрел в бегущее небо, думая о предстоящей встрече с татарским мурзой Мансуром. Сам он не хотел переговоров, надеясь на московскую помощь, но внезапная грамота шибана заставляла задуматься. С ним плыл верный Бурмот — от природы медлительный, но преданный как тень.

Устье Обвы встретило их татарскими бурлаками — истощёнными русскими пленниками. Ночью один из них пробрался к князю и поведал, что Мансур перехватил гонца Михаила в Москву. Испуганный татарин теперь ищет союза, предлагая делить харадж. Бурлак умолял князя — выкупить русских невольников. Михаил пообещал заступиться.

В Афкуле Михаил увидел необычную крепость с тынами и минаретами. Шибан Мансур встретил князя в богатых халатах, окружённый телохранителями и роскошью. Переговоры были трудными, но в итоге договорились: татары и русские будут собирать дань поочерёдно; Михаил — не жаловаться в Москву и признать часть земель за татарами; за это Мансур обязался платить пошлину, не мешать торговле и вернуть пленённых русских. Союз закрепили клятвой и пиалой с бузой.

В Чердынь вместе с русскими узниками ехал и сын Мансура Исур — гордый юноша, мечтающий за службу отомстить врагу Асыке за похищенную невесту. В их числе оказался и загадочный толмач — Васька Калина, которого считали убитым ушкуйником. Он рассказал князю, как после гибели ватаги выжил у вогульской ведьмы и долгие годы жил пленником.

К весеннему празднику Возвращения Птиц Михаил и его люди прибыли в Бондюг. Там, среди священной рощи, пермяки пели, плясали и приносили жертвы лесным богам. Михаил с волнением смотрел на древний обряд — шаман со слезами на глазах приносил щенят в жертву, девушки, словно птицы, водили хороводы у Прокудливой берёзы.

И вдруг одна из них надела венок на Михаила. Это оказалась Тичерть — Тиче, дочь погибшего князя Танега, когда-то наречённая Михаилу кровью отца на усть-вымском снегу. Её появление потрясло князя: душа его, ожесточённая и окаменевшая, вдруг распахнулась навстречу любви и памяти.

Но рядом заговорили и другие голоса. Исур хотел выкупить её в жёны. Бурмот убеждал не упускать — «Ай-Полюд обрадуется». Калина же предостерегал: Тиче — не женщина, а ламия, обольстительница из мира духов, что погубит его душу. Михаил метался меж соблазном и страхом, между долгом и сердцем.

Ночью он всё же пошёл в рощу. У Прокудливой Берёзы его ждала Тиче. Её шёпот, прикосновение рук, звон бубенчиков и гимн весны слились для Михаила в откровение. И, обняв её, он шептал:
— Боже… Я люблю тебя, Тиче…

Глава 11 — Иона Пустоглазый

Глава открывается с письма от пятнадцатилетнего князя Василия. Тот жалуется брату Михаилу: просит забрать к себе пермского епископа Иону, которого «невмоготу терпеть», — до того, что грозится его убить. Михаил с советниками обсуждает это. Полюд видит в приезде владыки пользу — епископ обеспечит внимание Москвы и её защиту на случай вогульских набегов. Тичерть поддерживает идею: только крещеного мальчика признают законным князем. Так решают — приглашать Иону.

Летом из Усть-Выма в Чердынь приходит длинный караван. Епископ Иона предстаёт точь-в-точь таким, каким Михаил помнил его семь лет назад: чистенький, розовый, крошечный старичок, оживлённый и ласковый, но с удивительными прозрачными «пустыми» глазами, за что его и прозвали Пустоглазым. Всех благословляет, раздаёт детям игрушки и орешки в меду, входит во все дома. Народ тянется за ним, но князь начинает чувствовать в навязчивой ласке епископа и опасным упорстве что-то тревожное.

Иона быстро замечает, что христианская часовня в Чердыни полна местных резных идолов вперемешку с образами. Распятого Христа вырезали с пермским лицом, Богоматерь больше похожа на лесную богиню, апостолы — на леших. Владыка приходит в ревность, требует всё это выломать. Князю молвит со строгостью: многое придётся перестроить, идолов уничтожать, а людей — «лаской в веру приводить».

Затем Иона выбирает место для будущего монастыря на высоком холме над реками. Калина с болью смотрит на богатый сосновый бор, который предстоит срубить ради церкви. «Такую красу свести!» — говорит он. Но Иона непреклонен: «Идолы — в огонь, а люди — в крещение».

Осенью, на праздник Прокла, собирается вся Пермь Великая: русские поселенцы и князь Михаил с Тичертью, ратники, пермские князьки, сказитель-слепец со своей дочерью Бисеркой, резчик Ветлан. На холме воздвигнута новая часовня, в ров свалены языческие идолы. Иона с монахами начинает великое «освящение Перми».

С плетью в руках епископ хлещет по деревянным богам один за другим и бросает в костёр зажжённые факелы. Народ в ужасе: никто раньше не смел издеваться над злыми духами. И вдруг в ров летит и резной Христос — тот самый, что стоял в чердынской часовне. Михаил содрогается: в пламени исковерканные лица всех богов, добра и зла, обугливаются одинаково. Чувство тревоги гложет князя.

Затем Иона швыряет в костёр и древнюю берестяную книгу, собранную слепым сказителем — поэтический летописный памятник всех легенд и преданий Перми. В ней пелось о Ене-лебеде, снесшем солнце-яйцо, о Кудым-Оше, о Хостэ, о старых народах и великих канаx. Книга, как птица, вспыхивает и сгорает. Слепец у костра лишь улыбался и грелся, но его дочь, Бисерка, в отчаянии вцепилась в руку отца, а смуглое лицо резчика Ветлана потемнело от гнева.

После пожарища Иона ведёт людей к воде. Один за другим пермяки заходят в Колву, умываются, монахи раздают крестики. Начинается общее крещение. Подносят к владыке и княжонка Матвейку; Иона торжественно крестит мальчика именем Матвей.

Затем он обращается к Тичерть, предлагая ей имя «Анастасия» и место законной княгини-христианки. Но Тиче прямо отвечает: «Мне не нужна ваша вера. Мои боги хорошо заботятся обо мне». С этих слов начинается столкновение. Иона клеймит её «чертовкой» и призывает князя заставить жену силой. Михаил терзается, но Тиче не гнётся. Вспыхивает страшная сцена: Дионисий пытается её схватить — и тут Тиче сама сбрасывает платье, оставаясь обнажённой, с тамгой рода Танега на груди, смеётся в лицо толпе, и, как белый огонь, бросается в реку.

Полюд кидается за ней вплавь, но тщетно. Она появлялась ещё раз на камнях другого берега и исчезла в лесу. Рыбаки пытались догнать — но нашли лишь её следы, обернувшиеся в отпечатки рысиных лап. И тогда все поняли: не человек она, а ламия.

Глава 12 — Только свети

Калина, пытаясь очистить голову от мучительных мыслей о храме, ушёл в зимнюю тайгу и заблудился. Сломав лыжу и обессилев, он замерзал на снегу, почти отдаваясь смерти. В полусне к нему явилась Тичерть — ламия. Она гладила его лицо, насмешливо шептала: «Ты враг мне страшней князя… Чего хочешь знать? Спроси…» На вопрос, где Чердынь, Тиче указала направление к звезде Перо Тайменя, подбодрила его — и исчезла, ускакав рядом с волком. Калине чудом удалось выползти к городу, а потом он надолго слёг в горячке.

Тем временем случилось невероятное: спустя время после своего бегства княгиня Тиче вернулась сама. Её нашли полумёртвой у ворот Чердыни и спасли. Михаил ухаживал за ней, как одержимый, и это страшно подточило его душу.

Выздоравливающий Калина, получивший от епископа приказ, начал строить величественный собор Иоанна Богослова «о пяти главах». Храм должен был символизировать торжество христианства и княжеской дружины. Калина вложил в него всю душу: пятиглавие, шатры-«горы», звонница — каждый элемент нёс тайный смысл. Для него храм стал воплощением видений, что приходили в горячке: смешение женской плоти, дерева и камня, таинственного и земного.

Друг Калины, сотник Полюд, всё чаще приходил к нему мрачный и задумчивый. Он признался: чувствует близкую смерть. Сердце его сжигала любовь к Бисерке — дочери слепца-сказителя, чью книгу недавно сжёг Иона. Сначала Полюд хотел лишь использовать её, тайком — через сватовство — выведать тайны Сорни-Най, чтобы добраться до Золотой Бабы. Но постепенно сам в неё влюбился «больше света белого». Беда в том, что Бисерка любила Ветлана — охотника-резчика, бедного, но гордого. Полюд же обманом и деньгами взял её в жёны, нарушив, и теперь знал: ни она, ни Ветлан не будут счастливы. Ветлан ушёл искать таинственную тамгу, ведущую к Золотой Бабе… А сам Полюд уже не видел выхода: долг воина рвал его душу, а любовь оборачивалась погибелью. В отчаянии он готовился к гибели.

К Ильину дню храм был готов, освящён Ионой. Но в ту же ночь над Вишерой поднялась великая буря. Тьма и вихри накрыли Чердынь. В собор ударили силы, словно нездешние — сияющие огни плясали на куполах. Люди в ужасе бежали. Крест главного купола сорвало бурей.

И тогда Калина, плотник и храмодел, в отчаянии схватил огромный неиспользованный крест, взвалил его на себя и полез на крышу, сквозь бурю и молнии. Перед толпой он вскарабкался на самую маковку, вколотил крест в купол и привязал себя к нему. Так, истекая кровью, он распял себя на вершине созданного собора. Словно человеческая жертва, он остановил неистовство стихии: буря к утру утихла.

Застава отправилась искать след «сполоха» — тревожного костра, вспыхнувшего на далёкой скале. Там нашли лишь странные следы: кострище и меч Полюда, но не его самого. Казалось, он растворился в камне или сгорел в огне собственного сполоха.

Ещё дальше, за Вишерой, нашли Ветлана — мёртвого, будто выжженного пламенем, с зажатым в руках обломком таинственной тамги. А рядом следы девичьих босых ног, уходящие в реку. Это была Бисерка, погибшая вместе с любимым. Она оставила на лице Ветлана свои бусы — знак вечной любви.

Глава 13 — За синие леса

Два года над Чердынью пролетели — раны начали затягиваться. Москва во главе с молодым князем Иваном собирала силы; Новгород бурлил. Но до Перми Великой это доходило гулким эхом. Здесь своя жизнь: уходят старые — умер татарский шибан Мансур, а его сын Исур теперь приезжает к Михаилу как равный союзник. Монастырь Ионы оброс кельями, слободки вокруг Чердыни расползлись. Русские ратники уходили «в мужики», тянулись к земле и семьям, а их место занимали пермяки, охотники с луками. Даже Полюд со временем стал казаться былинным, полумифическим героем. Тиче вновь стала матерью, теперь уже ждала девочку. Казалось, жуть, что хлынула с Каменного Пояса, уснула. Но это был лишь обман.

Весной у ворот Чердыни — тревога: на Колве появились русские струги. Михаил готовился к худшему, но это оказался он — брат Василий Ермолаевич, Васька-Вымский, с отрядом устюжан и зырян. За десять лет щуплый мальчишка превратился в богатыря, шумного, разухабистого, неистового. Ворвался в Чердынь, хохоча, ругаясь, валя лбом притолоки и переворачивая поленницы, но с сердцем по-детски горячим: при встрече с Михаилом плакал от умиления, узнав о крестнике Матвейке.

Прибыл Васька вместе с ушкуйником Скрябой и князем Зыряном. Их манила цель — страшная и притягательная: Золотая Баба, Сорни-Най, что, по слухам, скрывалась где-то за Каменным Поясом.

Михаил умолял брата не ходить: «Отец, Полюд, все они… не прими на себя этого зова!» Но Васька, с ухмылкой и уверенностью, смело показал карту. Скряба повёл их новым путём через Вишеру к Сосьве и Лозьве. Михаил остался с тяжёлым предчувствием, а у него на глазах у Тиче начинались схватки. В этот же утренний час, когда Васька с дружиной уходил к Полюдовой скале, в доме князя рождалась девочка — Анна.

Дальнейший рассказ ведёт князь Зырян — единственный, кто потом вернулся.

Русская ватага шла, грабя и сжигая вогульские селения. Браться за священные места было страшно, но Скряба не щадил. Взяв крепость Вагиль, они услышали тайну: здесь когда-то спрятана Сорни-Най. Васька, пылая безумным желанием, выпросил у всех разрешение идти за Золотой Бабой. С ним пошли только двое: Семка-Дура и ушкуйник Охрим; в поводники взяли пленного князька Калпака.

Тайга, туманы, ужасы болот довели их до мольбища. Там Семку убил дьявольский самострел-качели, Калпак сбежал. Васька и Охрим нашли лишь иттарму — чучело умершего, но не саму Бабу. Ночью всё пошло прахом: Охрим обезумел, Семкин труп исчез, вокруг обнаружились кости прежних жертв. Остров в тумане оказался западнёй. Охрим сошёл с ума и повесился. Без пищи и надежды Васька брёл по затопленной земле, пока прямо к нему не вышло чудовище — лесной мужик Комполен, хранитель Сорни-Най. И в отчаянной схватке Васька успел ухватить с его тела серые волоски…

Зырян продолжил: по их договору должны были ждать князя десять дней, но Скряба бросил всё и ушёл добывать хабар. А Зырян пошёл искать — и Комполен сам вынес полумёртвого Ваську к людям, будто пощадил мальчишку. Из тридцати трёх дружинников с Вычегды уцелело пятеро. Но князь был сломлен: молодой, едва восемнадцатилетний, вернулся седым стариком.

В Чердыни Васька лежал без сознания. Михаил ночами сидел возле брата и колыбельки дочери Анны. Это была страшная мука: жизнь и смерть рядом. Тиче — исхудавшая, глазастая, словно демоница, — заботилась и о ребёнке, и о Ваське. Иногда она шептала в темноте заклятья, и Бурмот уносил Михаила к себе, сторожа князя, как ребёнка, от собственной жены.

Иона, не упускавший случая, тут же решил: Ваську похоронят при монастыре, чтобы его усыпальница стала святыней для Перми. Так и случилось.

Перед самой смертью, в бреду, Васька вдруг запел песенку детства, что мать рассказывала, а Михаил когда-то сам пересказывал маленькому брату: о петушке, которого уносит лиса «за синие леса». Это был жалобный, детский зов о помощи — из безысходности, из мира смерти.

Глава 14 — Кровь Пелыма

После смерти Васьки ранний снег укутывает Чердынь, а весной сходит с могил его. В это время появляется новый московский дьяк — Данила Венец, красавец, опальный вельможа, высланный «на край света» за обиду Великому князю Ивану. Михаил быстро осознаёт: этот посланник чужд и недоброжелателен, живёт в пьянстве, в разврате, брезгует пермской землёй. Но он приносит весть: государь поручает Михаилу идти в поход на Пелым — подчинить Асыку, князя вогулов, и привести его в Москву.

Михаилу страшно: слишком близки ему потери — отец, Полюд, брат Васька, маленький сын Иванушка. Жена Тиче пугает его ещё больше: ночами, в забытье, с чёрными глазами как у ламии, она умоляет:
«Михан, не ходи за Камень… Не дразни вогула. Там придёт беда…»
Но Михаил знает: отказ — это гибель, потеря власти, позор перед великокняжеским двором. А потому — он лжёт жене, что не пойдёт, а сам начинает собирать войско.

По льдам Вишеры дружина поднимается в горы, через древние волоки выходит к земле вогулов. Ночи в бурю мучат князя миражами: вся враждебная Югра как живая встаёт — Омоль-демон, ведьмы, коми-идолы, капищные бесы. Князь понимает — они шагнули в «само Глотало», в чужую землю, которая готова их погубить.

Но войско спокойно и деловито движется вперёд: разноликие люди, привычные к зиме, к жизни, к смерти.

На пути — множество вогульских крепостиц. Но Михаил бережёт силы: понимает, что главная цель — Пелым, и обходит города, не затевая осад. Это вызывает недовольство воевод, но князь твёрд: «Возьмём Пелым — всё остальное склонится само».

Наконец начинается главное — подход к Пелыму, главной твердыне вогулов. Город стоял на высоком мысу, ворота залиты льдом, стены усажены черепами врагов. Вид его внушал ужас — это был настоящий идол среди крепостей.

Михаил колеблется — как взять такую крепость? На совете пермяк Бурмот-Обормотка предлагает дерзкое решение: взять город при помощи осадных нарт — огромных саней, начинённых камнями и брёвнами, втащить прямо к воротам и выломать их. Бурмот отвечает вести их сам. Калина предупреждает: «Только в метель». Все замирают — статью воина-плотника и суровым доверием Бурмота решается судьба приступа.

И примета оправдывается: ночью поднимается буря, и утром вьюга укрывает войско. На рассвете Михаил с хоругвью ведёт дружины вперёд.

Под само́й крепостью у ворот разыгрывается страшная сцена: сани, врезавшись, вырывают створку, люди падают и гибнут, но пролом открыт. Хлынувшие воины рвутся внутрь. Всадники Исура, как сабельное копьё, вонзаются в састум.

Дальше Михаил видит не сражение, а безумие. Вьюга, дым, горящие дома, крики и кровь, зверство и неистовство. И князь чувствует: это не война, а чёрное камлание, страшный обряд, который творят Каменные горы руками людей.

На площади састума выходит сам князь Асыка — древний, седой, с рогатым оленьим черепом вместо шлема, верхом на боевом лосе. Михаил и Асыка сходятся взглядами: вся судьба сталкивает их. Асыка несётся прямо на него, целясь в грудь. Михаил стоит неподвижно, как Христос на распятии, готовый принять конец. И тут между ними — скачет Исур. Его аркан сбивает Асыку с лося, и старый вогул падает в снег.

Глава 15 — Беспощадная

По снегам разнесли костры, похоронили павших. Из воевод погиб Паклин, Зырян ранен, Бурмот лишился руки. Хабар оказался велик: меха, кость, ткани, золото. Но главное — пленённый Асыка, вогульский князь, которого поставили на площади, привязанным к идолу. На него смотрели и чердынцы, и пермяки, и вогулы, съехавшиеся из округи.

Михаил видел, что пленник стоит босой на морозе, недвижный, как камень; даже под ударами Исура он не моргнул.

Через несколько дней состоялся торг: женщин, детей отпускали, мужчин выкупали родичи. Но шестнадцать вогулов остались невостребованными. Тогда Зырян объявил: «Тэли эри алунгкве — Зимний закон.» Вогулы сами, один за другим, шли к топору и совершали обряд казни. Это был их закон: если народ не выкупил — значит, должен казнить своих, чтобы не тащить бесславных нищих пленников.

Михаил в ужасе, но не в силах остановить: мужчины сами, один за другим, кладут головы на колоду, товарищи рубят их. Кровь чёрными лучами струится по снегу. И князь чувствует, будто это страшнее любого сражения — медленный, размеренный звон топора, казнь как обряд.

Когда остался последний пленник, Зырян сказал: «Его должен казнить ты, князь. Ты — победитель.»
Михаил протестовал — «Я не кат…» — но все смотрели на него, и даже Асыка испытующе сверлил его взглядом. И князь понял: должен показать, что владеет их же беспощадным оружием. Он поднял топор — и отрубил голову.

Этой ночью Михаил не спал: не сам образ убийства мучил, а холодная пустыня внутри. Сидя у костра рядом с Калиной, он сказал сокрушённо: «Я не христианин. Я своих людей любить не могу. Как мне их полюбить?»
Калина ответил: «Полюд смог. Люби их землю. Корнями и кровью врастай — и людей поймёшь. А без крови ничего не будет.»

Возвращение из Пелыма оказалось страшнее, чем сам поход.

Решили применить всё тот же «Зимний закон»: беспомощных раненых начали топить в проруби. Русские мужики сами просились уйти, чтобы «деток не оставлять обузой». Принесли себя в жертву добровольно. Михаил в оцепенении наблюдал, уже не ощущая ужаса — только тоску

Дальше — людоедство: не выдержав, пермяки едят пленную женщину. Михаил видит: древние законы Каменных гор неотвратимы, и они сильнее русских молитв.

И всё же, пережив ледоход и половодье, остатки войска по воде добрались до Вишеры и спустились в Пермичью землю. Истощённые, оборванные и страшные, они вошли в Чердынь — не как триумфаторы, а как выжившие.

У стен встретили князя народ. Михаил стоял на барке с хоругвью. Но в сенях терема его ждала Тиче: волосы, губы, слёзы, смех — ламия-жена захлестнула его, и тогда князь впервые за долгое время почувствовал, что он вернулся живым. Их любовь, безумная и тёмная, смывает с его души чужую кровь.

Но покой недолог: из Москвы приходит грамота — великую добычу, хакана Асыку, требуют доставить к Ивану. Михаил идёт в погреб, где сидит Асыка, и чувствует страшное: пленник всё ещё несёт в себе живую силу. Тиче, взглянув ему в глаза, словно окаменела рядом — будто их связывает неведомое.

По пути на Москву к князю примыкает Исур. В Кае они узнают: Вятка в осаде, темник Талдак требует выкупа — свободу Асыки. Михаил надламывается: пьёт, безумствует, чувствует, что его кровь пролита напрасно. В отчаянии он сам ночью идёт к погребу, ломает замок и выпускает Асыку.

И тогда происходит страшное предательство: Тиче, словно ведомая тёмной силой, приводит Няту — коня Асыки. Асыка садится в седло и поднимает Тиче с собой. Ламия покидает князя.

---

Михаил стоит один, ошеломлённый, с обломком меча, отрезвевший в один миг. Крошащийся мир — весь Пелымский поход, кровь людей, его долг, его вера — рушится, когда он видит: жена предала его, будучи связана с Асыкой куда глубже, чем с ним.

Глава 16 — На чужом пиру похмелье

Данила Венец, боярин в ссылке, томится в Чердыни. Для него всё здесь ненавистно: нищета «городка», чужая вера, дремучая парма, люди с молчаливыми глазами. Он тоскует по Москве, по сытым попойкам, по любовницам и пиршествам. В Перми он ищет только пьянства и женщин. Но всё же одна сила выбивает его из колеи — Тиче, „Чертовка“, княгиня Михаила.

Сначала Венец относится к ней лишь как к красивой женщине. Но постепенно в нём рождается болезненное, навязчивое влечение. Не любовь и не простая похоть — а будто перед ним идол, страшный и манящий. Он боится её и тянется, как рыба на крючке. В одном из видений он словно видит: ведьма Тичерть танцует нагой с медведем-людоедом возле костров, рядом мёртвый сказитель играет на дудке. После того Венец окончательно одержим.

Оставленная Михаилом, Тиче живёт зимой одна, тихо, словно чужая, стыдливая и страшная для людей. Ночью Венец пытается ворваться к ней — бросает женщину на пол, почти насилует. Но тут вмешивается Исур: татарин хлещет дьяка нагайкой до крови. Михаил врывается в горницу и находит жену изувеченно прижатой — и, в отчаянии, впервые за долгое время вновь признаётся ей в любви: «Прости меня, я больше никогда тебя не покину…»

Венец же, половиной убитый, выбирается к гриднице, где пирует московский князь Юрий. Весь в крови, он рычит:
«Пируешь, княже? А у меня на чужом пиру похмелье…» — и этим зарождает новую интригу.

В Чердынь приезжает Юрий Дмитровский — брат Ивана III. Старый, желтушный и злой человек. По виду он дряхл, но представляет Москву, которая уже тянет когти к Перми. Михаил понимает: это разведка, первый нажим. Москва давит Новгород, теперь и за Пермь возьмётся.

На пиру Юрий требует: «Идём вместе на Казань». Михаил отказывается. Больше того — он открыто говорит: Исур, сын шибана, ему друг, и он не даст московитам разорить Афкуль и Ибырь. Юрий отвечает угрозой: «Ты изменник. Ты союзник татар. Ты отпустил Асыку. Подумай, князь: завтра придут мои братья — но уже не с речами, а с мечами».

Михаил отвечает твёрдо:
«Не пойду. Пусть приходят. Встретим».

Юрий уезжает злобным и полуживым.

После ухода московитов Михаил приходит в избу к Калине. В сердцах он спрашивает: «Неужели зря всё? Столько крови, столько бед — а Москва всё равно проглотит нас. Зачем я упираюсь?»

Калина отвечает сурово и просто:
«Одолеют они тебя. Но ты всё правильно сделал. Надо жить своей судьбой, не чужой. Кровью земля к земле приростает. И Пермь уже Русь».

Михаил возражает, что это звучит будто оправдание новой крови. Но Калина остаётся при своём: только пройдя свой путь, даже если он ведёт к поражению, князь сохранит человеческое достоинство — и свою землю.

Глава 17 — Поганая Скудельня

Гроза надвигалась с запада, и в эти зловещие раскаты епископ Иона слышал не просто гром, а силу Московии, рвущейся подчини́ть и сломить все, что еще пыталось сопротивляться. История уходила корнями в распад Золотой Орды и московские удары по Казани, но для земли Пермской главным стало столкновение Москвы и Новгорода. Когда новгородцы попытались искать опоры у польского короля, великий князь Иван Васильевич воспринял это как предательство и сокрушил Новгород в кровавой битве на Шелони. Казалось, власть Москвы вот-вот окончательно закрепится и на пермских землях, но там по‑прежнему колебались между Москвой и Новгородом, а значит, решение судьбы требовалось подтолкнуть.

Иона взял на себя эту миссию: написал в Москву, исказив истину, приписав чужие подвиги себе, выставив князя Михаила защитником язычества и врагом православия. Его донос нашли убедительным, и вскоре московские полки во главе с Фёдором Пестрым двинулись через Устюг к Перми. Но Михаил, понимая, что силы его рассыпаются, собирал в Чердыни ополчение. Большинство же соседних городков предпочли не вступать в войну или замкнулись в нейтралитете — и из задуманного большого войска у Михаила осталась лишь часть.

Тем временем Иона разыграл собственную тайную партию. Внешне он будто уехал из Чердыни, но на деле остался в монастыре и вместе с монахом Пишкой пробрался подземным ходом в крепость. Там они заложили пожар в башне, чтобы обессилить острог под ударом московитов. Когда всё было готово, Иона предательским ударом убил Пишку, чтобы свалить вину на него. Башня запылала, и Иона убежал из Чердыни, скрытно отправившись к Бондюгу, а затем по Каме — навстречу московскому войску.

Дорога по реке была долгой и мрачной. Ночью, среди туманов и болотного духа, Иона размышлял о своей «вере», упорно сводя её к одному — к благочинию, к вычищению «мусора» из человеческой души. Он верил, что Москва и её полки очистят пермскую землю от Михаила, как он сам очищал души от язычества. Но всё более очевидным становилось: он сам не был охранителем, а скорее бесполезной щепкой, которую судьба выметала в сторону.

Неожиданно путь прервался. В Дымном болоте Иону и сопровождавшего его Ничейку схватили люди Лукьяна Убойцы и его спутника Анисима Рыжего — скудельники, промышлявшие разграблением древних могил. Ионе пришлось идти с ними, а Ничейку они взяли в работу. Лукьян оказался человеком диким, но не лишённым странной философии: рассказывал о жизни скудельника, о бесконечной борьбе с болотной нечистью и демонами, которых считал столь же реальными, как колючие заросли вокруг. Для Лукьяна главным был не клад, а тайна исчезнувших народов и их верований. Он чувствовал свою судьбу проклятой, но видел в этом особый жребий.

Иону оставили кашеварить, а Ничейку заставили помогать в раскопках могильного холма — скудельни. Когда скудельники зарылись поглубже, Иона понял: это его шанс. Он обрушил подпорку, и крыша схрона с грохотом захлопнулась над головами людей, похоронив их заживо. Землю сверху он досыпал сам, тяжело дыша и кропя молитвы, будто совершая великое «очищение». Их крики гибли под глухим слоем земли, пока всё не стихло. Иона собрал богатую добычу и иконку, что скудельники почитали, и, бросив яму позади, выбрался к реке.

Ночью он вышел к стану московского воеводы Пестрого. Так завершилось странствие: предательский замысел Ионы — уничтожить Чердынь и сдать её Москве — довел его до самого лагеря победителей. Теперь он шел к ним уже не как пастырь, а как старый и иссохший человек, понесший в мешке золото мертвецов и свою неправедную «святость».

Так глава замыкается на страшной картине: предательство, поджог, убийство и преднамеренное захоронение живых людей предстали не отклонением от веры Ионы, а ее продолжением в его глазах. Отчистить землю от «мусора» — так же просто, как засыпать землей склеп со скудельниками.

Глава 18 — Беличьи Гнезда

Глава XVIII переносит нас в тихий, мирный Урос — город на сваях посреди половодья, который русские называли Беличьими Гнёздами. Здесь жил князь молодого рода Тайменей — двадцатичетырёхлетний Мичкин, рядом с женой Ротэ и маленьким сыном Ериком. Вечером над Камой они смотрели на закат и слушали старую сказку о Великом Таймене — предке их рода, дарующем потомкам силу любви, чтобы вынести тяготы жизни. Всё казалось простым, полным покоя: рыба, дом на воде, ласка семьи. Но этот покой был обманчив.

Московское войско уже стояло неподалёку, и Ротэ тревожилась, слыша страшные рассказы о множестве ратников, алых щитах и пылающем костровище вдоль реки. Мичкин, следуя решению рода и старого Хурхога, пытался смирить её страх: Урос не станет сопротивляться, примет русских как гостей и признает того кана, кто победит в междоусобии. Но в ту ночь покоя не осталось. Вернувшийся с дозора дружинник Бичуг привёл Мичкинa на реку, где они увидели плот с мёртвыми вестниками — братьями Изками, которых уросцы недавно послали в русское войско с дарами. Они сидели спина к спине, пронзённые одним копьём.

Мичкин в отчаянии кинулся к старому Хурхогу, но тот отказался верить: русским невыгодно убивать мирных. Для него это была «коряга», плод испуганного воображения молодого князя. Старейшина повелел оставаться в городке и ждать московитов. Но Мичкин понял: род не доверяет ему, и если он подчинится, весь Урос погибнет. Тогда он решился действовать сам, поднял свою дружину и приготовился встретить врагов на реке. Жена умоляла его уйти вместе с ней и сыном, но он гнал её в безопасный Модгорт: если князь должен умереть, то род его пусть останется жив.

На рассвете тридцать каюков устремились навстречу могучему русскому войску. Московское шествие на воде было подобно целому движущемуся городу: барки, плоты, сверкающие доспехи и сотни знамен, конница и пехота, яркие шатры. Но и пермская дружина рвалась к схватке, подбадриваемая князем. Первый удар пришёлся на коней, что метались в рядах русских от стрел и превращали их ряды в смятение. Князь Мичкин вдохновился — перед глазами уже была победа, надо только прорваться к русскому кану и переломить бой.

Но вместе с русской стеной поднялась новая, невиданная сила — огненные трубы, грозные пищали. С треском рванули залпы, и волна грохота, дыма и смерти смела каюки. Мичкин ушёл под воду, потеряв оружие, герб рода и сознание. Он спасся случайно: стрела пригвоздила его руку к обломкам, и эти же обломки вынесли князя на мель ниже по течению. Изувеченный, но живой, он брёл по берегам Камы, пока не вернулся к родному Уросу.

То, что он увидел, было страшнее смерти на поле боя. Беличьи Гнёзда исчезли: срубы опрокинуты плотами, многие уплыли, половина обуглена, вся вода полна обрывков одежды, сетей и тел. Воды Камы стали общей могилой. Люди лежали, будто спали, женщины, дети, старейшины — все. Встретился только Бичуг, израненный, с мёртвым взглядом, сидевший у сырой могилы. Вместе они плыли мимо мёртвого города, где на дне поблескивали медные котлы, а в волосах утопленницы играли мальки.

На закате Мичкин нашёл свой собственный дом, но не на сваях — сруб сорвало и унесло в речные протоки. Он вошёл внутрь — и словно остался там навеки. Когда вновь вышел, лицо его ожесточилось; он повёл Бичуга вниз по Каме. Ночью, крадучись мимо русского войска, маленький пыж избежал гибели. На следующий день у Модгорта Мичкин увидел, что кое-кто из рода всё-таки спасся. Но строить новый Урос он уже не хотел. В сердце его, разорванном и опустошённом, оставалась лишь одна мысль: плыть в Чердынь.

Глава 19 — Лютожирый

В девятнадцатой главе повествование переносится к русским полкам, и взгляды сосредоточены на воеводе Гавриле Нелидове.

Нелидов — человек немолодой, проживший ратную жизнь, но уставший от кровавых дел. В Устюге он обжился, взял хозяйство, прижился в мирной жизни, и теперь война для него — не столько жажда славы, сколько тягостная повинность. Он не фанатик и не честолюбец, а простой служака, привыкший жить по совести, насколько позволяла служба. Потому душа его болезненно реагирует на всю ту жестокость, что окружает московское войско в этом походе.

В главе важное место занимает Фёдор Давыдов Вострово — боярин, прозванный «Лютожирым» за свою тучность и зверскую жестокость. В отличие от Нелидова или даже Пестрого князя, он наслаждается убийствами, упивается кровью. Вострово бесчинствует без меры: именно он велел пронзить копьём обоих уросских послов и пустить их плотиком назад, чтобы запугать. Именно он рвался «рубить и жечь», и именно из-за него войско устроило кровавую резню в мирном Уросе, уничтожив Беличьи Гнёзда.

Сам князь Пестрый — суровый, сдержанный, но страшный человек. Он не терпит своеволия, но и его собственная цель ясна и холодна: исполнить волю великого князя к сроку, невзирая ни на что. Епископ Иона жмётся к нему, рассказывает о своих подвигах и поджогах, а Нелидову от этого становится особенно мерзко: всё кругом выглядит делом без жалости и без человеческой меры, движимым непостижимой, но страшной силой Москвы.

Когда войско делят у Бондюга, Пестрый отводит себе главный удар на Чердынь, а Нелидову с Вострово поручает пройти по Каме и «умиротворить» Соликамский край. Это и становится прологом к их спору. В Пянтеге Нелидов встречает князя Пемдана — седого, мудрого старца, чей спокойный разум и философская речь поражают воеводу. Пемдан прямо заявляет: его земля не предаст Михаила, но и не станет безумно ему помогать. Они покорны только судьбе и будут судить по справедливости. Такой ответ, ясный и честный, обезоруживает Нелидова, будто он мальчишка, пойманный на лжи. Вострово же рвётся к бойне, но получает лишь презрение.

Позднее спор между воеводой и боярином разгорается: Вострово требует идти дальше, громить татар в Афкуле, жаждет крови и славы. Нелидов пытается удержать его: мало времени, нет нужды, бессмысленно проливать кровь. Они ссорятся, и воевода, устав от его прыти, бросает: вот тебе Анфалов городок — возьми, старик сидит с семью людьми, тогда посмотрим.

Но именно это становится новой трагедией. Есаул Кривонос, старый слепо-упрямый страж Анфаловой крепости, не желает покидать своё укрепление, выстроенное ещё дедом. Он смеётся старческой яростью, ругается с женой, вспоминает прежние времена, клянёт московского князя и защищает свой дом так, будто в нём вся его жизнь. Даже когда жена валится к ногам воеводы, умоляя пощадить безумца, Кривонос стоит насмерть.

Вострово бросает войско на приступ. Пушки и пищали рушат стены, но старик не сдаётся. Мало того — к нему возвращается и жена, Агафья Кривоносиха, которую в конце концов он впускает под сень горящей крепости. Они остаются там вместе, пока пламя не рушит стены и не превращает городок в тлеющий пепел.

Нелидов видит всё это и чувствует злобу и стыд: вот, русские пришли завоёвывать Пермь, а сами сожгли союзника, потеряли людей и показали лишь бессмысленное зверство. Вострово же ликует, полагая, что произвёл впечатление силой и теперь пора идти на татар. И тогда Нелидов, полный горечи и презрения, впервые решается перечить вслух. Он объявляет: на завтра поход будет, но не на татар, а обратно — в Покчу, к Пестрому. «Никого больше не дам тебе, лютожирому, на пожор».

Глава 20 — Прокудливая Береза

Иона уже давно слышит в своей голове колокольный звон, слышимый только им. Сначала он объяснял это эхо от подземелья, где он заживо похоронил скудельников. Но позже понял: звон зовёт его, ведёт, — становится его судьбой. Этот звон доводит его душу до исступления, превращаясь в бесконечный набат, и старый епископ живёт только этим.

В московском стане он кажется нищим, оборванным, диким, но при этом настолько испепеляемо одержимым, что даже князь Пестрый и ратники невольно признают в нём какое-то сверхчеловеческое «право». Он не засыпает, блуждает от костра к костру, проповедует, отсекает во сне остатки разума и даже пищи едва касается — ему всё заменяет звон. Иона наконец находит смысл своей жизни: пастырь не должен уговаривать и убеждать, он должен «гнать волков» — бесов, которые прячутся и в идолах, и в древних рощах, и в самих пермяках. Любое проявление дохристианской веры он воспринимает как прямое воплощение дьявола, и его «пастырский долг» щёлкает в нём, как топор в руке палача.

В Бондюге Иона требует у Пестрого войско, чтобы вырубить священную рощу и прежде всего Прокудливую Березу — дерево, наполненное мифами, памятью и силой народа. Пестрый сперва отказывается: ему нужны города и князья, а не деревья. Но фанатичный напор послушника Божьего вынуждает его уступить день и десяток людей. Приговорённая роща гудит и стонет, когда секиры врезаются в её сердце. Когда Прокудливая Береза падает, Ионе чудится, что умерла целая вселенная, и вместе с ней он сам — в оглушительном колокольном звоне. На месте берёзы тут же воздвигают деревянную часовню, освящённую Ионой, но среди сияния креста и песнопения видно, что в веках шумящая парма не сдаётся: над алтарём башней по-прежнему стоит огромная крона поверженного дерева.

После освящения Иона уже никому не подвластен. Он сбегает из лагеря и идёт всё дальше к Чердыни. Его путь заканчивается в Покче, где пермяки совершают свой отчаянный обряд — принося жертву Солнечной Деве Зарини, прося её защитить землю. В огне костра лежит удавленный шаман, вокруг горят факелы и пляшут пьяные, осатаневшие люди. Иона врывается в толпу с криком: это бесовщина! Он бьёт князя Сойгата посохом, вырывается вперёд, бросается на идола — деревянное изображение Зарини с женской фигурой и чревом, полным новой жизни.

Он рубит топором, совершенно осатанев, и в этот миг чудо-перевертыш наполняет весь обряд: вдруг удавленный шаман оживает и садится в костре, взмахивая руками; в ту же секунду охваченного пламенем Иону видят горящим живьём, но он всё так же машет топором; и в огненной круговерти падает и раскалывается идол богини. Вся толпа вопит от ужаса, видя перед собой нечто невыносимое: горящий мертвец, горящий епископ и падающий идол смешиваются в единый адский образ. В конце концов дерево-громада рушится, раздавливает Иону, и он догорает вместе с идолицей, словно осмеянный, истерзанный и всё же достигший своей цели: уничтожить «беса».

Финальная картина страшна и символична: в ночи над Колвой сияют звёзды, которые народ Перми видит как свои старые языческие созвездия. В тот миг становится ясно: Иона думал, что навсегда «выметает мусор» чужой веры, но на деле его собственный фанатизм спалил и его самого.

Гибель Ионы — это конец и его личной одержимости, и целой эпохи миссионерского христианства на Выме, выгодного лишь московским завоевателям. Но для пермяков эта смерть будет выглядеть как чудовищное и священное знамение: горящий человек, крушитель их богов, погибший вместе с их святыней.

Глава 21 — Чур сочтет

Глава целиком посвящена князю Фёдору Пестрому и раскрывает его внутреннюю суть, его происхождение, а также страшную встречу с людьми, которых сама судьба подвела ему навстречу.

---

Пестрый остановился в Покче. Городище уже три дня было в руках московитов: покорные покчинцы встретили их без боя, но князь милости не дал — стариков, женщин и детей прогнал прочь, а мужчин перебил или взял в полон. Самого князя Сойгата уже не было в живых — Иона ударил его посохом прямо в сердце. Теперь Пестрый превращал Покчу в укреплённый пункт: город должен был стать опорой для московитов на пути к Искору, куда он собирался двинуться против Михаила Пермского.

В походе к Искорке князь ясно сознавал: здесь у него нет права на ошибку. Поражение означало бы гибель — вся парма встанет на него, и он окажется в железном мешке. Поэтому он решил крепко обосноваться в Покче и лишь затем идти дальше. Для него сама Пермь, её леса, её древняя вера и обычаи — ничего не значили, были только дремучим лесом, который надо пройти и отсечь. Такова была его природа: видеть в мире не тайны и не чудеса, а лишь преграды, которые должны быть раздавлены силой.

Здесь автор делает большой отступ, чтобы показать прошлое князя.
Мы видим уродца из рода Стародубских, одиннадцатого ребёнка, нежеланного с самого чрева матери. Его презирали и глумились родные и соседи, и именно это презрение сделало Пестрого тем человеком, которым он стал: холодным, жёстким, не знающим иного удовольствия, кроме как от власти и страха, вызванного им у других. Сначала он был мальчишкой с огромной головой и тонкой шеей, над которым смеялись, но в душе кипела злобная жажда «заткнуть всем пасти». И эта жажда позднее стала его двигателем. Его спас Иван Васильевич, разглядевший в нём не уродца, а будущего верного пса московской власти: такой не предаст, такой будет работать только страхом, его противники станут дрожать пред ним. Так князь Пёстрый сделал карьеру, превратившись в любимого воеводу грозного московского правителя. Но слава его была вылита не из радости или любви к жизни, а из привычного металла — ужаса.

И всё же Пестрый понимал: одно — жестокость ради дела, и совсем другое — бездумная лютость, звериная и пожирающая саму себя. За это он презирал боярина Вострово-«Лютожирого» — тот рубил ради крови и бесился, но это было всего лишь зверство. Пестрый же считал страдание окружающих только инструментом власти, а саму власть — смыслом существования.

---

В пути к Искору Пестрого постигла встреча, которая врезалась в его память.

На берегу Колвы он вышел к древнему капищу, где над валунами торчали почерневшие идолы. Вдруг на тропе перед ним выросли трое: величественный старик Тур и двое его сыновей. И скрытые по кустам люди — «словене», русские язычники, потомки тех, кто ещё со времён киевских князей ушёл из Чернигова в леса Урала, спасая своих богов от крещения. Они жили рядом с пермяками, служили тем же небесным силам, но помнили, что сами они — дети Перуна.

Тур обратился к князю — и принял его за Михаила Пермского. Старик говорил певучей древней речью: мы — словене, мы пришли из далёкой Руси, наши боги — братья божеств пармы, мы уважаем Михаила, его разум и справедливость, и хотим встать рядом с ним на бой. «Ты — это наша воля. С тобой мы не будем в рабстве, с тобой будем стоять за землю». Они предложили свою помощь, и в их словах горела уверенность, что князь перед ними — именно Михаил.

Пестрый слушал, и под гладью его бесстрастного лица шёл привычный расчёт. «Они приняли меня за князя Чердынского», — понял он. И хотя на мгновение в нём шевельнулось что-то похожее на уважение к этой древности, к их твёрдости, решение родилось мгновенно.

Он холодно согласился: «Хорошо, Тур, берём вас в дружину». Послал Вольку-рынду «готовить встречу». Вольга понял князя без слов.

И вот — уже на тропе раздался топот: скакала конница Пестрого. И вместо приёма прозвучал свист, и сверкнули мечи. Первым Вольга срубил плечо Комару — сыну Тура. Дружина князя смяла язычников. Они дрались молча, упрямо, но сил было неравно, и они гибли один за другим среди камней и мшистых валунов.

Тур ещё боролся, огромным мечом Ирием отмахиваясь от всадников, пока копьё не пронзило его грудь. Старик упал, и кровь пылающим солнцем развелась по его груди. Перед смертью он, подняв огненно-синие глаза к небу и посмотрев прямо на князя, произнёс последние слова:

— Чур нас сочтёт…

И упал лицом в мох.

Так погибли последние «дети Перуна» на этой земле, потомки далёких словенских язычников, что когда-то выбрали бегство ради веры, но в конце концов нашли гибель в молчаливом бою с московским князем.

Глава 22 — Искорка

Вечером рать Пестрого стала лагерем под Искором. Стан разместили мудро — в кедровой роще на Колве, окружённый рогатками и подсечами, так, что враг не подойдёт незаметно, а сами силы укрыты от постороннего глаза. В центре — шатры воевод, рядом княжеский, над которым висели хоругви Москвы и Стародубского князя. Пестрый сразу собрал военный совет. На берестяной карте он расставлял войска, чертя линии, знаки и загогулины, понятные лишь ему. Воеводы чесали бороды и кивали, а молодой рында Вольга, стоявший за князем, лишь восхищался: для него воинская премудрость Пестрого была сродни мастерству зодчих, которые по невидимой мерке строят храм. В голове князя из схем и черточек рождалась целая грядущая битва.

Ночью князь повёл воев на укрепление поля: выкапывали рвы, ставили колья, насыпали валы. Никто не спал — так было обычаем у Пестрого: он считал, что измотанный человек в бою охотнее слушает приказ и не предаётся ни страху, ни лихости. На рассвет он велел всему войску вырыть общую могилу и отпеть себя заранее — «мертвый смерти не боится». Вольге этот обычай показался страшным и кощунственным, и он выпросился в разведку.

Тихим летним лугом он пробрался к стану пермяков. Их беспечность поразила его: костры горели, дозорные зевали, а люди ели, пили, спорили. Среди них Вольга почувствовал даже простое людское родство и невольно согласился с их жалобами на московитскую руку. Подслушивая, он наткнулся и на князя Михаила Пермского. Тот разговаривал с князьцом Качаимом. Михаил советовал укрепиться в Искорке, не выходить на поле против Пестрого, но молодой князь кичился конницей и силой, упоённый славой и пьянством. Войско собиралось идти в бой. Вольга, присоединившись к краю дружины, заснул прямо у чужого костра и проснулся уже с рассветом — в переполохе: «Идут московиты!»

С холма он увидел странное: московиты будто бы бежали, а сверху на них лавиной обрушилась конница Качаима и толпы ополченцев. Но в эту самую минуту открылся хитро подстроенный обман. Московиты заранее вырыли рвы и замаскировали колья; бегущие «в панике» дружинники отшатнулись и открыли ловушки. Конница налетела на частокол и завалилась горами лошадей и людей. А следом в строй пермяков шагом пошли московские воины: с длинными мечами и червлёными щитами они рубили, как косцы траву, с беспощадной точностью, превращаясь в неумолимую медную стену.

Пермяки, спотыкаясь о мёртвых, пытались отхлынуть, но попадали под стрелы лучников и грохот свейских пищалей. С флангов налетела московская конница. Всё ополчение Качаима вязло в хаосе — его отвага и хмельное беснование дружины уже не имели значения. Он бился, залитый кровью, но всё рушилось: люди гибли, теснились, тонули в ратне, как в болоте. Пытавшиеся пробиться к Искорке наткнулись на русских конников. Лишь небольшие остатки дружины с гибельной яростью пробивались под частокол крепости.

Вольга в ужасе метался посреди побоища. Он видел не бой — жернова, которые равнодушно перемалывали людей. Сам он оказался отрезанным, чужим и среди своих, и среди врагов. В конце концов он бросил оружие и кинулся к Искорке. Для него московиты, в стане которых он служил, были теперь не спасением, а погибелью: перебежчика не пощадят. Единственным убежищем была крепость. И Вольга, обессилев, бежал туда, где уже отворялись ворота и жители выбегали на валы встречать бегущих.

Глава завершается картиной не хитрой схватки, а страшной, заранее вычерченной и обдуманной бойни — невидимой накануне, но рождавшейся в голове Пестрого и обернувшейся гибелью для безрассудных и беспечных пермяков.

Глава 23 — Княжий вал

После гибели Качаимова войска и разгрома в лощине Михаил с уцелевшими людьми укрылся в твердыне Искора. Но среди пермяков росла злоба и отчуждение: Бурмот считал, что Михаил нарочно позволил гибели Качаима, чтобы стать хозяином крепости. На поле русские спокойно добивали, грабили, собирали тела, а женщины Искора оплакивали мёртвых. К вечеру вернулась уцелевшая конница Исура — и с нею вместе вогул Асыка и юная Тиче. Михаил, увидев ламию-жену рядом с хумляльтом, почувствовал себя окончательно потерянным князем — человеком без города, без любви, без власти.

Ночью он бродил по крепости, разговаривал мысленно со своей судьбой — совой. Он ясно понял: исход заранее решён, московиты победят, но сам он обязан встретить смерть с достоинством, как князь и человек. Его оружием против судьбы было только это достоинство. Эта ночь стала для Михаила рубежом — он принял обречённость, но и твёрдо выбрал бой.

Наутро московиты пошли на приступ. Михаил расставил воевод по валам: Бурмот оборонял нижний частокол, Исур и Зырян — средние, Калина — верхний, а сам Михаил взял на себя Княжий вал. Русские били из пушек, ломая ворота. Началась ожесточённая сеча. Бурмот дрался яростно, одним одноручным кистенём проламывая щиты и головы, но погиб. Исур ворвался в битву верхом, но сразу пал. Зырян до последнего пытался удержать створ ворот собственным телом, но был раздавлен. Московиты взбирались всё выше, перелезая частоколы; бой полыхал уже в самом городище.

Михаил стоял под своей хоругвью с серебряным медведем и понял, что его место теперь здесь, на виду у всех. Он взнёс знамя на вышку и стал последним лучником крепости, отстреливаясь сверху. Он видел, как Асыка увёз Тиче прочь, как Калина погиб, скатившись в пропасть. Всё вокруг уже было заполнено врагами.

На вышку полезли московиты; Михаил стрелами сбивал одного за другим. Поднялся и человек из пермяков, молодой парень, некогда замеченный рядом с Качаимом. Он прикрыл князя собственным телом от вражеской сулицы — и вместе с Михаилом, и с хоругвью они сорвались вниз. В миг падения Михаил узнал предначертанный им символ — полотно знамени развевалось, как белые волосы Бисерки, вечной любви его погибшего побратима Полюда.

Глава 24 — Узкая Улочка

Вольга после разгрома и падения Искора оказался в самом отчаянном состоянии. Он метался среди пермяков, а затем в московском стане, мучаясь невозможностью выбрать сторону: остаться с пермяками — значит воевать против своих, вернуться к московитам — предать тех, кто спас, скрыться в лесу — всё равно вернуться изменником. Он чувствовал себя чужим повсюду.

На Искорской горе он случайно встретил Зыряна, который выслушал его исповедь и сказал простые слова: главная ложь Вольги — в том, что он всё время обманывал самого себя. Лекарство же одно: любовь к родине. Надо ступить на землю обеими ногами и сказать: «Здесь моя родина». И жить на ней с мужеством против врагов и мудростью среди друзей. Вольга попробовал, но облегчения не почувствовал. Всё же Зырян произвёл на него сильное впечатление.

На рассвете начался штурм. В кровавом бою Михаил оборонял Княжий вал, и Вольга, оказавшийся рядом, вдруг нашёл себе спасение: он бросился на вышку, где Михаил один сражался под хоругвью. Вольга схватил князя, не дав московитам убить его, и вдвоём они рухнули с вышки. Так московиты получили Михаила живым, а Вольга снова уцелел.

Перед Пёстрым Вольга оправдывался: будто хотел захватить пермского князя сам, но попал в плен. Князь сомневался, но всё же не велел его казнить: определил в простые ратники к строгому сотнику Подберезовику.

Вольга пытался влиться в войско, но тоска душила его. Ночью, неся караул у землянки с пленными князьями-пермяками, он встретил загадочную девушку. Она назвалась женой узника. Но стоило Вольге увидеть её лицо и глаза — он понял: перед ним ламия, древняя обольстительница, не женщина. Она обнажила своё тело, заклинала его любовью, но в её красоте была древняя, колдовская угроза. Вольга с трудом оттолкнул её — и тут ламия превратилась в зверя: ударила ножом, откинула огромную каменную колоду, открывая дверь пленным. Вольга сумел подняться, несмотря на переломы, и кинулся за нею по узкому ущелью. Там, у скалы, она вновь открыла ему свою гибельную красоту и исчезла в каменной расселине — Узкой Улочке.

Потрясённый, весь в крови и в страхе, Вольга вернулся, словно постарев. Никто толком не понял, где он был и что произошло, но по его виду караульные решили промолчать. Ламия не вышла больше, а у Вольги в сердце навсегда осталось жгучее чувство, будто он упустил что-то решающее в своей судьбе.

Утром Пёстрый вызвал Вольгу. Князь не мог понять, что стоит за всеми его чудными историями — «ведьмы, пленные, побеги», — и хотел было повесить его, но потом махнул рукой: слишком опасно связываться с человеком, которого будто прокляли боги. И потому Вольгу вместе с пленными князьями он решил отправить в Москву, под начало тысячского Ратманова.

Тогда Вольга впервые решился открыто заговорить — стал умолять Пестрого отпустить его, не брать ни в Москву, ни в обоз. Он просил оставить его здесь, жить в этих местах навсегда.

Глава 25 — Слюдяное Солнце

Князь Михаил плыл в одиночестве на берестяной лодке по великой реке. Осень стояла неподвижная, тяжелая, будто сама земля застыла в ожидании зимы. В этом безлюдье Михаил чувствовал странное, тихое счастье: изнурённый, побитый судьбой, лишённый власти и гордыни, он будто впервые ощутил покой. Мир вокруг был холодный, слюдяной, тусклый — но он сливался с этим миром, и душа его успокаивалась.

По дороге живыми вставали недавние испытания. В памяти всплывали сожжённая Чердынь, гибель под Искором, пленение князей. Михаил помнил, как всех пермских воевод — его, Исура, Зыряна, Бурмота, Мичкина и Качаима — повезли в Москву, разделённых, у каждого своя мука. Кто-то умирал, кто-то ожесточался, кто-то погружался в безысходность. Михаил примирился: «Мне бежать некуда».

В Москве их ждала холодная, будничная жестокость. При Иване III казнили Исура и Бурмота, посадив на колы публично и без пафоса, словно мимоходом. Мичкин не вынес позора и повесился в подвале. Зырян, сломленный, выбрал службу на стороне московитов. Михаил остался один: из некогда гордого княжеского круга не осталось никого.

Он ощущал мертвящий холод московской тюрьмы, дни в подклете, одиночество, равнодушие. Но однажды к нему явился сам Великий князь. Иван III говорил с Михаилом о своей великой идее — собрать Русь в единое целое, уничтожить княжеские усобицы, превратить малые земли в единый народ. Ему нужна была не Чердынь сама по себе, а включённая в общий порядок. Михаил понял: против течения не поплывёшь. Он согласился служить, согласился на московские порядки, хотя сердце тяготилось. Его присягу приняли в Благовещенском соборе, под блеск иконостаса и золота, и с тех пор он перестал быть самостоятельным великим князем Перми, став лишь удельным властителем под рукой Кремля.

Свобода, которой когда-то дышала Чердынь, закончилась. Москва наложила новые тягости: ясак, новые поборы, запрет на собственную дружину, русских воевод рядом, контроль за землёй и солью. Михаил остался князем лишь по имени, но без дел, без права.

Осенью, возвращаясь домой, он видел мёртвые селения, чёрные святые рощи и белый снег, опускавшийся с чёрного неба. Он чувствовал в душе свою «искорку Полюда» — малый огонь сопротивления, который никто не мог задуть. И всё же он признал: «Я верю во Христа и должен покориться руке, что ударила меня».

Наконец, он вошёл в разорённую Чердынь. Из трёх уцелевших башен шёл дымок. В одной жил Калина — тот самый храмодел, что чудом остался жив. Михаил вышел к нему.

— «Здравствуй, князь», — сказал Калина.
— «Я не князь», — ответил Михаил.

Так замыкается его путь: из гордого властителя, мечущегося и сражающегося за свою землю, он вернулся в покорённую столицу уже человеком, лишённым и власти, и уверенности, но сохранившим достоинство и ту крошечную искру, которую не способны погасить ни Москва, ни судьба.

Глава 26 — Горе княжения

Весной княжичу Матвею исполнилось двенадцать лет, и он впервые остро ощутил себя отдельным человеком. Весть о разгроме при Искорке тяжело легла на землю, а Матвей, подслушав разговор дийских старейшин о том, что «княжьи дети теперь — только беда», решился: ночью он украл лодку и уплыл к Пестрому в Покчу.

Матвей был вспыльчивым, жестким, с материной дикостью в глазах. Его любовь к матери — Нюте — оборачивалась стыдом и злостью, а к отцу он никогда не пробился: Михаил оставался для сына человеком тепла и ожидания, но не огня. Матвей презирал эту внутреннюю «холодную силу ожидания», предпочитал ярость и пламя. И потому, хотя в Покче его никто не ждал, он ворвался к Пестрому с дерзким «Я князь!», и тот, сразу всё поняв, коротко сказал: раз воин — живи в гриднице.

Так Матвей оказался среди новой дружины Пестрого, составленной из самых разных людей: добровольцев, беглых, искателей славы и выгоды. С отроками и ратниками княжич не сошелся. Он оставался чужим, а попытки использовать его «как мальца для побегушек» кончались кулачными драками. Даже сурового десятника Никиту Бархата Матвей в запале ударил прямо в зубы. Только с Вольгой произошёл странный сближающий миг — тот удержал его от ножа за столом, когда всплыла тема «ведьмы-матери». Матвей не принял дружеской руки, но глубоко запомнил этого молчаливого ратника с «старыми глазами».

Когда из Москвы пришла весть — пермские князья сосланы, Михаил вернётся, — сердце Матвея заныло от злобы. «Лучше бы отец пропал, чем вернулся сломленным», — думал он.

Михаил и впрямь приехал, бледный, в холопьем зипуне, и в Покче его ждал Пестрый вместе с новым епископом Филофеем. На глазах сына отец смиренно и спокойно принял разговор о новом порядке: ясак, послушание Москве, новая дружина. Михаил отказался «переезжать в новую столицу» и заявил, что просто будет жить собой — в Чердыни, без княжеской власти. Для сына это стало ударом. Матвей вглядывался в отца и ненавидел: «Ты трус, тебя сломали! Я таким не буду!»

В душе княжича вызрела решимость стать настоящим князем — сильным, яростным, победителем. И в этом порыве его перехватил епископ Филофей. Он поговорил с Матвеем «как с взрослым». Сначала льстил, называя его будущим властителем, потом показал, что старый порядок Михаила рухнул, а новый можно создать — но только в союзе с церковью. «Я дам тебе войско, деньги, силу, я укрою тебя от Москвы, а ты сделай моей опорой себя», — говорил Филофей. Вместо власти родовых князьков он предлагал новые храмы, оброки, аманатов-заложников, изгнание шаманов и татар. Речь шла о настоящей теократии, но Матвей этого не понял. Он был слишком юн и увидел лишь то, что ему и хотелось: образ великого князя-воина. Он согласился.

Вскоре шибан Мурад пригласил его к себе в табор, пытаясь склонить к союзу. Матвей вошёл туда с гордостью и уже чувствовал себя «настоящим князем»: юрты, золото, вино — всё это казалось признанием его. Шибан хитро уговаривал: «Я готов стать твоим данником, дать золото, людей…» и даже протянул драгоценную пуговицу от кафтана Пестрого, украденную Машей, русской девочкой — наложницей-татаркой, знакомой Матвея. Мальчик обомлел.

А потом увидел самую страшную картину: Машу, связанную на скамье, секли кнутом за её воровство. Матвей стоял, не вмешиваясь, всматриваясь в кнут, кровь и отчаяние. Позор этой минуты он никогда не забыл: он остался стоять, не поднял руки, молча вынес до конца истязания. Потом пил кумыс с шибаном, и Мурад сам испугался этого мальчишки с «глазами шайтана».

Ночью Матвей пробрался к рабам, нашёл Машу едва живую. Старая русская рабыня упрекнула его: девочка приняла муку за него, за мечту о князе. И Матвей, со слезами, давал клятвы выкупить её, спасти, жениться. Старуха лишь горько сказала: «Уходи… тебе своего горя мало, что ты князем родился?»

Так для Матвея «горе княжения» началось с ран: стыда, крови и слёз. Его мечты о великом подвиге обернулись позорной немотой перед чужой плетью — но вместо смирения это породило в нём ещё больше ярости. Он решил — будет князем другой породы, не как отец. И, приняв тайный союз епископа и удар судьбы в татарском таборе, сделал первый шаг на свой опасный путь.

Глава 27 — Пелино поле

Зима после разгрома Михаила была страшной: он слёг в болезни, изнурённый и почти сломленный. Калина вытащил его из холодной башни и привёл в дом нового человека — русского беглеца Нифонта, что выстроил огромную усадьбу на краю Чердыни, на луговине, называемой Пелиным полем. Михаил жил с ним и постепенно узнавал его судьбу.

Нифонт оказался крестьянином, пережившим неземное горе: в рязанской деревне татары изнасиловали и убили его жену и четырёх дочерей. Сам он скитался, тянул бессмысленное существование, пока не отважился похищать золото с дна Адова озера. На это золото он купил землю у монастыря — именно Пелино поле. Но земля та была священной: в преданиях пермяков здесь пал богатырь Пеля, сдержавший Ящера, и его прах, слившийся с травой, доныне держал чудовище связанным под землёй. Потому поле нельзя было пахать. Старики-пермяки просили Нифонта отказаться, вернуть или обменять поле, даже предлагали золото; он отказался. Тогда они прокляли его судьбу.

Калина объяснил Михаилу: страшнее всего в пермском проклятии то, что от человека отворачивается сама судьба — ни Бог, ни сила природы уже не поддержат. Михаил вспомнил, как много раз Нифонта тащили из гибели какие-то незримые руки, и ужаснулся: теперь этого не будет. Но в то же время именно в проклятом крестьянине он почувствовал настоящую силу — упёртую, земную, «се человек».

Весна принесла чудо: на Пелином поле дружно взошла озимая рожь, которую Нифонт с Калиной тайком посеяли осенью. Михаил был потрясён — это был первый русский хлеб на пермской земле. И он сам решил остаться рядом с этим хлебом, помогать Нифонту. Они вместе рвали целину, собирали камни, пахали с Нятой — боевым вогульским конём Асыки, которого ламия вернула Михаилу вместе с дочерью Аннушкой. Маленькая княжна вела коня, а Михаил, согнувшись, толкал соху, как простой пахарь.

Для него это было открытием: он понял, что все прежние войны и княжеские заботы были борьбой за своё имя, а не за землю. Здесь же, в тяжёлом и мучительном труде, открывался простой и истинный смысл — работать для земли и хлеба.

Лето прошло в страде. Они скосили рожь, молотили, веяли, утаптывали солому. Урожай оказался мал — «сам-треть» — но всё пошло в зябь, чтобы на следующий год хлеба было больше. К осени Михаил смотрел на золотую рожь Пелина поля и чувствовал: в этой малой правде его собственное оправдание.

И тогда к нему пришёл сын Матвей. Пришёл не надменным княжичем, каким ушёл, а с покаянием: «Нет княжества без князя. Иди, батя, люди зовут тебя, прости меня». Михаил молчал, но за него сказал Нифонт: «Хлеб — моё дело. Ты со мной Пелино поле поднял, а дальше я справлюсь сам. А тебя ждёт другое — Чердынь поднять. Иди княжить».

Так в трудах, в поте пахаря, Михаил вновь почувствовал себя достойным жить и править. «Пелино поле» стало для него очищением, новой крещенской водой, а возвращение Матвея — знаком, что приходит пора возвращать княжение.

Глава 28 — Талая Вода

Матвей и Калина, собрав кожаную лодку‑пыж, отправились тайно вверх по Каме и Сылве к Ибыру, где княжич надеялся выкупить из рабства девочку‑ясырку Машу. Их путь проходил через старые, полузабытые городища и священные места, напоминавшие о древних войнах и поражениях. У Балбанкара Матвей видел призрачные следы прошлого и думал о своей задаче, а Калина — о том, как некогда сам едва не погиб и что-то потерял там.

Дорога вела через Чусовую и Сылву, таинственные и богатые земли вогулов и остяков. Они проплывали святыни, поля былых сражений, слушали Калиныны рассказы о Чулмандоре, где пермяки и вогулы некогда разбили татар, и о Золотой Бабе — древней святыне, которую одни называли богородицей, другие — идолом. Матвей мечтал о будущем владычестве над этими землями, а Калина сохранял трезвость ума и осторожность.

Дорога вела их все глубже в чужие пределы. На Сылве к ним явилась ведьма Солэ — та самая вогульская целительница, когда-то спасшая Калину. Она пришла с волками и хитростью вырвала у Матвея пуговицу из кафтанa князя Пестрого — единственную его цену для выкупа Маши. Княжич был повержен, полон злости и отчаяния, и хотя Калина его удерживал, обида осталась.

Но Матвей не отказался от своего замысла: рассерженный, он решил добыть золото сам, и, тайком сбежав, разграбил курган Мертвых Народов на Ирени. Он принес Калине золотую чашу, ликуя от находки, но тот предупредил: могильное золото — проклято, его никто не примет, а за грабеж убьют кого угодно. Но Матвей упрямо не хотел слушать.

Скоро опасение подтвердилось: к их стану пришли вогулы и загнали их в пещеру у Медвежьей горы. Ночь превратилась в схватку на выживание: Калина хитростью и силой по одному перебил врагов, а княжич впервые сражался настоящим оружием. Утром же они увидели, что убитые вогулы обернулись волками — то была еще одна проделка Солэ. Напасть, словно тень, преследовала их.

Дальше на пути, у Плачущей горы, Калина открыл Матвею свою тайну. Он показал медную тамгу — знак наследника кана Асыки, и рассказал, что бессмертен, ибо некогда спас святого Стефана, принял от него крест и клятву. С тех пор Калина обязан завершить «дело Стефана» — вернуть миру праведность и отнять у идолов их силу. А тамга досталась ему от друга‑вогула юности, и за нее сам Асыка готов был платить жизнью: без нее он не мог умереть, оставаясь хумляльтом, человеком‑призванным. Калина же рассчитывал обменять тамгу на свободу Маши: для Асыки она была дороже любых ценностей.

Так они добрались до Ибыра — шумного, многолюдного торга. Но выяснилось, что Машу и других рабов купил вогул Пылай и уже отправил дальше, на Конду. Калина предлагал ему тамгу в уплату за девочку, но Пылай отказался: ему нужны были рабы, а не знаки власти. Разговор оборвался, и надежда рухнула.

Матвей был раздавлен: ярость и слезы душили его, и даже Калина, пытавшийся разъяснить, что жизнь не всегда подчиняется упрямству и мечтам, сорвался и в гневе высказал ему все накопившееся — и про пустые амбиции, и про беспомощность. Их возврат в Чердынь был мрачным: княжич вернулся к отцу другим — выросшим, жестким, сломленным, но уже с силой в глазах. Он признал власть Михаила и сказал: «Нет княжества без князя».

Глава 29 Чердынь — русская застава

После возвращения из Москвы Михаил обосновался в Чердыни. Он уже не был прежним князем: поход и утраты сделали его более зрелым. Михаил понимал, что пермские князьцы ненадежны, что они не встанут за него в трудный час. Поэтому он задумал новое объединение Перми — через крещение, которое должно окончательно приобщить пермяков к Руси.

О своих замыслах он сперва говорил с епископом Филофеем. Тот предложил хитроумный порядок: преобразовать княжества в погосты, поставить там попов и передать сбор ясака храмам, лишив таким образом князьцов власти. Михаил понял пользу предложения, хотя в душе чувствовал неприятный привкус торговли и лукавства. Разговор же с игуменом Дионисием выявил иное — его суровое, бескомпромиссное убеждение, что Стефан Пермский не был святым, а крещение через выгоду и расчёт превратилось в лицемерие. Михаил видел, что правы оба: Филофей умел действовать, а Дионисий остался верен непродажной правде.

Тем не менее князь решился, и вскоре созвал оставшихся семерых пермских князей. Он не скрывал: либо Пермь станет с Москвой, либо будет стерта с лица земли. В его речи звучала правда о будущем: дети пермяков войдут в большой русский народ, хотя цена этому — потеря старых богов и княжеских привилегий. Князьцы долго думали, и наконец приняли его волю. Началось строительство храмов, угрюмых, словно крепости, в которых попы готовились к опасной жизни и мученической смерти.

Но княжение требовало и защиты. Михаил возводил заставы на Колве и Вишере, у Полюдова камня и старых городищ, — широкое кольцо, чтобы остановить вогула и всякого недруга. Годы катились: он восстанавливал острог в Чердыни, на выжженном когда-то холме вновь поднимались башни, и казалось, что именно эта стройка, а не прежние битвы, — главный подвиг его жизни. Люди стекались со всех концов, и князя стали называть по-новому — «Старый князь». Матвей возмужал, став воеводой дружины, Аннушка подрастала, тихая и женственная, рядом с ними Михаил чувствовал быстротечность лет.

Но не все смирились. В Пыскоре народ предал своего князьца Колога, убив его, после того как он напал на храм и попов. Михаил не стал снова навязывать им церковный порядок, позволив жить по-своему. Юксей Урольский ушёл с родичами к вогулам, не приняв ни новой веры, ни власти Чердыни.

А затем случилось неожиданное: к Михаилу приехали с дарами Кудым-Боег и Елог. Боег просил руки Аннушки. Сначала Михаил был насторожен: слишком ранне сватовство, слишком толстая подпора княжеской власти. Но в прямоте и искренности Боега было что-то неотвратимо честное. И сам Михаил видел, что дочь его тянется к юноше. После долгих сомнений он согласился, но потребовал от Боега древней клятвы по обычаю предков — на медведе, на крови и на вращении столба-меча, рядом с течением живой воды. Лишь так Михаил верил в крепость обещания.

Свадьба переполнила Чердынь радостью, а потом князь провожал дочь в Кудымкар. Глядя ей вслед, Михаил впервые ощутил, что главное в его жизни уже совершено: он возвел Чердынь, он дал земле новую опору, и его любовь и род продолжатся через детей и внуков.

Глава 30 — Огонь Полюда

Аргиш князя Михаила двигался к Цепёлским полянам. Вольга, сотник из Чердыни, ехал вместе с князем и проводником Калиной. В пути их сопровождали волки, но Вольга сумел метким выстрелом убить вожака и тем самым обезопасил обоз. Самого Вольгу тревожили не столько волчьи зубы, сколько смутное ощущение, что за ними идёт иной, невидимый преследователь.

Когда они достигли Цепёлских полян, у местного капища встретились с вогулами. Среди них была княгиня Михаила, когда-то убежавшая в парму. Встреча вышла мрачной: вогульский хумляльт Асыка напомнил князю, что его дело ещё не закончено, и пригрозил сжечь Чердынь. С княгиней Михаил почти не говорил, и возвращение её домой стало для него скорее тяжёлым испытанием, чем радостью.

Для Вольги же появление женщины стало потрясением: под её черными волосами и холодным лицом он вдруг узнал чернокудрую девчонку-ланию из Искорской горы — видение, что когда-то зажгло в нём первый и единственный огонь. Во время их обратного пути случилось чудо: когда Вольга чуть не погиб в ледяной полынье, княгиня прикосновением согрела его и на миг вновь предстала перед ним прекрасной ламией, пообещав: «Ищи меня теперь, до самой смерти». Но Калина предостерёг его: «Бойся её сильнее самой смерти».

Вернувшись в Чердынь, они застали старого Дионисия при смерти. Игумен, уже умирая, простил князя Михаила и предостерёг его от епископа Филофея, который жаждал власти и может обернуться врагом. Дионисия похоронили в монастырских стенах, и для Михаила это стало новой тяжёлой утратой.

Вольга же после поездки словно перекинулся через невидимую черту. Сначала ему явился мрачный вестник — слуга епископа Леваш, тот самый человек, которого сотник видел рядом с княгиней. Он принес весть: княгиня ждёт Вольгу у Стонущего озера. Вольга не устоял. Там впервые они сошлись в дикости и страсти, и с тех пор встречи их стали тайной повседневностью: Вольга жил влюблённым сотником на виду у всех и в то же время в парме — возлюбленным ламии, женатой на князе. Это не было ни любовью, ни обычным развратом — это было неистовство, мрачное поклонение, смертный грех, от которого Вольга не хотел отказаться.

Осенью, однако, он почувствовал, что должен оторваться: не потому что любил меньше, а потому что любовная неистовость погубит его зимой. Он уехал на заставу на Полюдовом камне. Там он обретал покой и одиночество, слушал вести с Руси и мирской политической гул: рушилась новгородская вольница, поднимался Иван III, кончалось татарское иго. Но для Вольги всё это звучало как эхо издалека, подтверждая только одно: он стоит на своей земле, и его земля — Чердынь, Пермь.

И всё же он ждал весны, как ждал обещанной ламии. Весной пришла весть: встреча на росстани. Вольга поспешил к ней, и княгиня-ламия сама шла к нему — но вдруг на дороге на них налетел чудовищный зелёный медведь, слетевший будто из могилы. Вольга убил зверя и вынес княгиню из-под его лап. Она выжила, но на заставе, очнувшись ночью, открылась перед ним во всей своей истинной сущности. Это она позвала медведя — духа Ош. Она призналась, что дурманила воинов на заставе и впустила вогульских богатырей. Вольге же предлагала уйти в её мир и спасаться вместе, потому что Чердынь обречён: Асыка с вогулами и хондами уже идут войной.

Но Вольга отказался: он понимал, что долг звал его на заставу. Оставив ламию, он возвратился наверх — и нашёл товарищей мёртвыми, а сам остался один против семи богатырей под горой. Тогда, плача, он разжёг сполох на Полюде, высекал искры в мох, и рядом ему привиделся усталый обгоревший воин — сам Полюд, древний богатырь-хранитель. Огонь вспыхнул, и Вольга сделал то, что должен: он возжёг огонь Полюда, поднявший тревогу для всей Перми.

Глава 31 — Путь Птиц

Ночью над Полюдовым камнем вспыхнул сполох, и в Чердыни узнали: враг близко. В Покчинском остроге княжич Матвей тоже увидел костёр и до дрожи ощутил: это его первый настоящий подвиг. Но радость длилась недолго. В острог подошли вогулы, окружили его, и жизнь внутри стен обратилась адом — теснота, голод, зловоние, болезни, ссоры и бунт. Матвей горячился, мечтал о славной вылазке, но опытный воевода Бархат удерживал юношу от безумных порывов. Всё же, когда вогулы притворились, будто сняли осаду, Матвей вырвался из острога с конницей и попал под засаду. Завязалась страшная рубка, но вогулы на боевых оленях и лосях ворвались в посад, взяли Покчу и утопили её в крови. Матвей чудом спасся, перебравшись через Колву вплавь на иконе, найденной у павшего попа. Из зарослей он смотрел, как горит город, как душами‑птицами поднимаются к небу погибшие. В его сердце вместо боли поселилась бешеная злость и клятва: «Я вам всем отплачу!»

Ночью он добрался потайным ходом в Чердынь. Сначала скрывалась радость — он жив, пусть опозорен. Князь Михаил встретил сына тяжёлым словом: после Покчи он уже не может быть воеводой, но без должности не останется — отец решает отправить Матвея гонцом на Вычегду к московскому дьяку и воеводе устюжан, чтобы искать подмогу. С ним должны идти крепкий мужик Нифонт и епископов слуга Леваш.

Выходили они тайком, ночью, на лёгкой лодке‑пыже. Путь оказался мукой: завалы, гнус, бесконечные тяжёлые переходы по болотам. За ними гнались вогулы. И вот Нифонт решает остановить погоню ценой своей жизни, чтобы дать княжичу и Левашу уйти дальше. На завале он встречает врага. Он сражается, убивает двоих, но гибнет. Его скальп снимает молодой вогульский княжич Юмшан — сын Асыки, хумляльта, — и приказывает своему спутнику унести волосы как трофей. Сам же спешит за лодкой Леваша и Матвея.

Вечером Леваш приводит княжича в древнее капище под Семью Соснами. Там Матвей неожиданно встречает Юмшана — но не как врага, а как партнёра тайной встречи. Леваш открывает суть сговора: московский владыка Филофей знает и одобряет. Им не стоит спешить к рати Мишнёва — напротив, нужно дать осаде продолжаться, пока Михаил не выйдет в поле. Тогда Асыка убьёт его в честном бою, а сам тотчас умрёт, исполнив своё предназначение. Чердынь, «сиротой», будет спасена, а княжич Матвей сядет на отцовский стол.

Юмшан объясняет Матвею по‑своему: у всего есть своя мера. Михаил уже исполнил свою, он герой, но его душа может одряхлеть вместе с телом. Герою подобает погибнуть достойно, «по Пути Птиц», как птица‑вожак, пока не ослаб. Тогда и его память будет вечной. А Матвей должен стать новым князем, молодым и сильным.

Матвей молчит, внутри у него клокочет: он и виновник позора, и будущий правитель. Но под звёздным небом, в круге семи сосен, он остаётся с Юмшаном и Левашем, и над ним звучат слова: «Будь птицей».

Глава 32 — Поющие стрелы

После гибели сотника Вольги новым воеводой стал молодой пермяк Дайбог, прозванный «Волегом». Каждое утро, несмотря на раны и боль, князь Михаил объезжал острог, подбадривая жителей только своим присутствием. Чердынь оказалась в осаде: монастырский набат возвещал тревогу, по окрестностям раздавались крики и плач, в острог стекались люди с женами и детьми, таща немногие пожитки.

Михаил сурово собрал припасы и обозначил железную дисциплину: пища должна делиться поровну, вся добыча сдаваться в амбары, воров и смутьянов — карать без пощады. Его жестокий, показательный приговор вору отрезвил толпу: стало ясно, что князь не даст Чердыни разложиться изнутри.

Тем временем вогульское войско во главе с Асыкoй, числом более полутора тысяч, переправилось через Колву и стало окружать Чердынь. Началась первая осада. Вогулы подкатили к Спасской башне огромный помост и ударный таран на лошадях. Под натиском вражеских стрел и яростной давки у ворот Чердынь едва не пала. Лишь подвиг братьев-пермяков Лунега и Гачега, которые подползли по тайному ходу и сбросили в ров вогульский мост, остановил поток противников. Князь Михаил, раздавленный и обессиленный, чудом остался жив. В решающий момент монастырские иноки ударили из своих ворот, и вогулам пришлось отступить.

Ночь после боя принесла князю не отдых, а тяжелые видения. Утром Чердынь подсчитала потери — павших оказалось много, но врагов полегло еще больше. Вогулы запросили перемирие, стороны обменялись мертвыми.

Через несколько дней осада затянулась. Михаил, скрывая раны, продолжал показываться перед людьми, поддерживая их дух. Он встречался даже с Асыкoй: вогульский князь предлагал поединок один на один, обещая после смерти соперника увезти войско. Михаил отказался, понимая, что богатства и города манси не оставят добровольно.

Вскоре пришло горькое известие о падении Покчи. Посланец Колыван поведал, что город вырезан, княжеский сын Матвей чудом уцелел. Михаил решает отправить его и еще двоих гонцов на Вычегду, к епископу, звать помощь от Руси, хотя ему тяжело унижаться перед Филофеем.

Чердынь переживала дни тяжелой осады. Люди ели последнюю конину, у многих началась цинга. Но дисциплина и вера не позволили городу распасться. Все понимали: решающий приступ неизбежен.

И он наступил. Вогулы обрушили на острог яростный штурм: сбрасывали в ров бревна, тащили к стенам «мувлахи» — стволы-лестницы с сучьями-крюками. Под их натиском стена превратилась в поле битвы: чердынцы с яростью рубили врагов бердышами и чеканами, катили вниз чурбаки, сбрасывали лестницы, женщины и дети таскали камни и стрелы. Чердынь дралась, как зверь в берлоге, и выдержала натиск.

Но на закате вогулы пошли на новый приступ. С шаманским воем, под песни и бубны они вновь полезли через стены, и кое-где им удалось прорваться. Тогда монастырь снова открыл ворота и ударил в тыл. В ответ вогулы всей ордой обрушились на иноков. В короткой, страшной сече монастырская братия почти вся погибла, а их обитель вспыхнула пожаром.

И именно в этот миг, когда казалось, что крепость падет, на Колве показались русские струги. Под алыми щитами Мишнёва и с Вычегды пришло великое подмога. В сечу у посада влилась свежая рать, и вогулам пришлось бежать.

Михаил же, охваченный одним стремлением, кинулся в горящий монастырь искать Тиче. В огне он увидел ее с младенцем — словно не жену, а воплощение Золотой Бабы, Сорни-Най. Тиче таяла в пламени, с улыбкой исчезая в огненном водовороте, оставляя князя в ужасе и отчаянии. Собор рухнул, похоронив ее.

Ночью, среди радующихся спасению чердынцев, Михаил почувствовал страшное одиночество. Поднявшись к Спасской башне, он увидел в тумане того же Асыку. Старый князь манси натянул лук и пустил в Михаила последнюю стрелу. Она поразила цель. В последний миг жизни Михаил осознал парадокс: он все еще чувствует, понимает, значит — смерти нет, смерть ничто. Но тело его уже лежало под валом, и князь Чердыни превратился в прах земли и светящийся песок.