Поднятая целина | Книга вторая

Вторая книга романа «Поднятая целина», опубликованная в 1959–1960 годах, продолжает эпопею коллективизации на донском хуторе Гремячий Лог, где первые успехи колхозного строительства, заложенные в первой книге, сталкиваются с подспудным сопротивлением кулачества и контрреволюционными заговорами, неизбежно ведущими к эскалации классовой борьбы.

Семён Давыдов, закалённый матрос и лидер коллективизации, углубляет реорганизацию хутора, преодолевая саботаж середняков вроде Кондрата Майданникова, который, простившись с личным скотом из-за острой нужды в общем деле, подаёт заявление в партию и становится опорой нового строя, что сплачивает бедноту вокруг колхозных амбаров и полей. Андрей Разметнов, председатель сельсовета, терзаемый одиночеством после трагедии семьи, отвлекается на разведение голубей, истребляя соседских кошек и символизируя личные потери на фоне общественного подъёма, пока не женится по настоянию матери на влюблённой в него девушке, обретая таким образом эмоциональную опору для партийной работы. Макар Нагульнов, фанатичный секретарь партячейки, усиливает давление на кулаков, раскулачивая хозяйства вроде Тита Бородина и Дамасковых, чьё имущество конфискуется в общак, провоцируя ответные акции и кулацкие сходки у Якова Островнова.

Яков Лукич Островнов, кулацкий главарь, укрывает белогвардейца Половцева, чьи планы восстания рушатся из-за предательства матери Островнова, чья болтливость вынуждает сына морить её голодом до смерти, что, в свою очередь, сеет паранойю и распад среди заговорщиков, подталкивая их к отчаянным шагам вроде убийства бедняка Хопрова. Половцев, маскируясь под красноармейца, агитирует казаков за «Союз освобождения Дона», но статья Сталина о темпах коллективизации деморализует бунтовщиков, заставляя их требовать расписки обратно, а затем бежать под угрозой нагана, что приводит к аресту Островнова и разгрому кулацкой верхушки. Лушка Нагульнова, неверная жена Макара, бежит в Шахты после расправы над её любовником Тимофеем Рваными, подчёркивая распад старых устоев под натиском новой морали.

Кульминацией становится убийство заготовителей Половцевым, чья паника после неудачи провоцирует расследование Давыдова, завершающееся гибелью заговорщиков и утверждением колхоза, где дед Щукарь сторожит сельпо, а Разметнов возглавляет партячейку после смерти Нагульнова, иллюстрируя победу социализма через цепь неизбежных репрессий и личных жертв. Таким образом, хутор Гремячий Лог, изрытый «поднятой целиной» конфликтов, перерождается в колхозный оазис, где каждое предательство кулаков ускоряет их падение, а стойкость активистов обеспечивает триумф коллективизма.

Степное изобилие и семена бунта

В начале июня степь расцветает после дождей: земля парит под солнцем, туманы стелются по Гремящему Логу, роса укрывает травы и крыши, пырей вырастает выше колена, донник источает медовый аромат, озимые и яровые всходы обещают богатый урожай. Эта плодородная идиллия, подобная молодой матери, успокаивает хутор, но вызывает тревогу у Якова Лукича Островнова, который каждое утро осматривает колхозные поля и размышляет о погодных рисках вроде «калмыка» или суховея; хороший урожай, по его мнению, укрепит Советскую власть, сытые крестьяне не взбунтуются, в отличие от голодных, и это тормозит обещанный Половцевым переворот.

Яков Лукич, раздраженный задержкой восстания, все же верен заговорщикам: по ночам в яр приходят гонцы из дальних станиц, он провожает их в наглухо закрытую горенку к Половцеву и Лятьевскому, живущим в полумраке как узники, с ведром вместо параши. Однажды бородатый казак с напарником приносят седла, пулемет с дисками и шашки, включая георгиевскую офицерскую Половцева из 1915 года; Половцев растроган, прижимает ее к груди, но ссорится с насмешливым Лятьевским, презирающим сентиментальность и «полицейскую селедку», едва не до драки — Половцев угрожает зарубить его после свержения Советов. Они прячут оружие, отпуская Якова Лукича, который мучается сомнениями: боится провала, иностранной помощи как в 1919-м, неизбежного разгрома большевиками.Зловещие сны и цепь неудачНаутро Якова Лукича мучают кошмары — венчание с Лятьевским, сбор помидоров голыми казаками под надзирательницами, — он просыпается в слюне, злится на домашних, обливает штаны борщом, рвет рубаху, выходит с расстегнутой ширинкой, скользит на картофелине у правления. Суеверный, он видит в этом знамение беды, просит отгул у Давыдова, лежит дома, виня Советскую власть; ночь проходит спокойно, но через двое суток беда приходит иначе.

Жена сообщает: свекровь проболталась старухам о «офицерах Александре Анисимовиче» в горенке, те требовали встречи для уточнения восстания; Яков Лукич в панике велит Половцеву бежать к Атаманчукову, тот намекает подумать о матери как угрозе. Дома Яков Лукич запрещает жене кормить старуху, запирает ее в горенке, впервые бьет жену; мать, узнавшая сына по шагам с детства, умирает через четыре дня от голода и жажды, жуя рукавицу и собирая дождевую воду. Семья избегает дома, Яков Лукич хоронят ее с раскаянием, терзаясь виной и утратой.

Эта цепь событий — от плодородия степи к личной трагедии — показывает, как заговор толкает Якова Лукича на предательство родных, вызывая внутренний надлом под давлением ожиданий переворота.

Давыдов: авторитет под угрозой любви

Давыдова угнетает отсутствие физического труда: его тело жаждет тяжелой работы, утомляющей мускулы и дающей здоровый сон, но обязанности председателя колхоза — отчеты, совещания, разбор заявлений — отрывают от дела, вызывая раздражительность, бессонницу, головные боли и увядание внешности. В кузнице он два дня кует лобогрейки, наслаждаясь запахами железа и угля, но вынужден уйти из-за помех; Разметнов дразнит его худобой и влюбленностью в разведенную Лушку Нагульнову, намекая на вред «разведенных жен».

Лушка демонстративно выставляет связь напоказ, беря Давыдова под руку у правления вопреки обычаям, вызывая кривлянья ребятишек («Из кислого теста жених и невеста!»); он терпит, спотыкаясь, но отходит, пугая детей хворостиной. Ночью в степи сторож Вершинин застает их у мельницы, получает табак, Лушка без стеснения шутит о «пасущей любовь» паре; Давыдов злится на ее бесстыдство, она обвиняет его в трусости, желая мены одеждой по справедливости, называя «матросским тюфяком».

Лушка дважды приходит к Давыдову на квартиру, игнорируя шепотки богомольной Филимонихи («сатана, а не баба»); во второй раз унижает ее, заявляя, что не получила совести при «дележке» от бога, и велит молиться за грешных. Давыдов, ослепленный чувством, планирует женитьбу на Лушке, перевоспитать ее через работу и самообразование, объясниться с Макаром; но она приходит раньше срока к гумну, он взрывается от злости на публичность, предлагает брак или разрыв для авторитета — Лушка отвергает «труса слюнявого», сравнивая с Макаром, уходит со словами «прощай, мой Сема».

Разлад перерастает в разрыв: Лушка избегает встреч, Давыдов меняет квартиру, тоскует по ее губам, глазам (от детской беспомощности к цинизму), вспоминает ссоры и примирения, ее самолюбование («я красивая, веснушки пахнут подснежниками»). Он решает бежать во вторую бригаду на пары, избегая развязки, признавая позор бегства, но ища покоя вдали от Лушки.

Эта глава показывает, как рутина и страсть разрушают Давыдова: от физической тоски через публичный скандал к эмоциональному краху, где Лушкина независимость сталкивается с его авторитетом, толкая на самоизоляцию.

Петушья дивизия Макара Нагульнова

В начале июня идут тихие дожди без гроз: тучи спускаются к ветряной мельнице, капли падают как парное молоко, куры роются у плетней, петухи кричат врастяжку с воробьями и ласточками. Петухи Гремячего Лога разноголосы: с полуночи Любишкин тенором открывает перекличку, Дубцов баритоном отвечает, Майданниковский рыжий бас завершает как генерал; Макар Нагульнов, изучающий английский ночью у окна, в восторге сравнивает с парадом дивизии, предпочитая командный бас соловья.

Аркашкин Менков молоденький петух альтом вмешивается после баса, нарушая порядок как отделенный командир после генерала; Макар трижды кричит «Отставить!», не может учиться, решает действовать. Утром требует показать петуха, зовет «недоносок», меняет на бесхлебновского «гвардейца», но тот в мешке кукарекает у правления — Макар ломает ему шею «самую малость»; берет второго, меняет, оба «заразы» летят на лапшу к Аркашкиной хозяйке. Аркашка вертит пальцем у виска: «Тронулся от английских языков!» Макар теперь наслаждается хоралом беспрепятственно.

Дед Щукарь, скучая при жеребцах и козле, стучащем ночью, приходит к Макару за «завлекательной книжечкой», получает словарь с правилами: не шлепать губами, чихать/пердеж в сенцы, курить по команде. Вместе слушают петухов, Щукарь восторгается «генералом Брусиловым»; Макар уточняет: политика затрагивает даже петухов, кулацких не слушает, бас предателя — фистула. Идут смотреть майданниковского: солидный рыжий, Щукарь зовет «архиреем»; узнав о планах резать на Троицу, Макар убеждает хозяйку сохранить для колхозного племени («голландских кровей»), покупает молодого Ушакову и меняет.

Слухи о петушиной скупке доходят до Разметнова, тот приходит ночью подшучивать; Макар отшучивается лапшой, упрекает бездельем, велит полоть с бабами как Давыдов. Разметнов отказывается («не мужчинское»), Макар настаивает: партия пошлет — пойдет хоть доить коров; рассказывает о ставропольском секретарье райкома, косящем бурьян на силос голышом с колхозниками без рубах, не отличимом от них. Разметнов впечатлен, обещает полоть наутро за пол-литра; полуночный хорал завершает вечер — Щукарь «как в соборе», Макар «как в конном строю». Увлечение предвещает опасность для Макара.

Эти события показывают Макаровы идеалы дисциплины и труда: от петушиной субординации через самообразование к убеждению Разметнова, где бытовая страсть рождает партийный энтузиазм, но намекает на будущий риск.

Вожжи колхоза и отцовская воля

Разметнов провожает увядшего Давыдова в бригаду: тот горбится, нестрижен, жалок от любви к Лушке. Макар Нагульнов упрекает Разметнова в молчании, винит Лушку как опиум, советует раскулачить; оба вспоминают бабский вред, Разметнов крякает от воспоминаний. В степи Давыдов тоскует у курганов, как на Балтике, видит парящего орла; едет шагом с Аржановым, упрекает за медлительность — тот сравнивает вожжи с колхозным управлением, отказывается отдавать.

Аржанов объясняет шагом: отец-наездник загонял шестерых коней, задирал зайцев, красовался; муж полюбовницы подговорил братьев избить его кольями на льду — отец молчал, прощая легкую смерть, но мучился два месяца; перед смертью велел сыну убить Аверьяна. Аржанов растет хозяином с семью сиротами, мстит: стреляет Аверьяна в упор на Покров, грабит кошелек; простуженного Сергея — через окно; Афанасия подстерегает. Мать узнает перед смертью, кладет его руку на сердце.

Аржанов отказывается скакать, чтобы не загонять лошадей как отец; Давыдов шутит про быков — Аржанов жил работником у Якова Лукича, лютого кулака. Чудинка — суть человека, как ветка вишни в кнутовище: без нее голо; примеры — Макар с языком, Щукарь со спичками, Давыдов с Лушкой, пьяницы. Давыдов отмахивается, обещает разобраться с Островновым.

В стане бригада встречает Давыдова радостно; он ест с пахарями, шутит. Варя Харламова смотрит влюбленно, бригада дразнит; Давыдов тронут, но отвергает — старше, изранен. Дарья Куприяновна, толстая стряпуха с больным сердцем (пережила трех мужей), кормит молоком; шутки о любви переходят в хохот, Дубцов не унимается, стряпуха ругается.

Эти события лечат Давыдова: от хуторской сплетни через степной разговор с мудрым Аржановым к теплу бригады, где простая любовь Вари контрастирует Лушкиной драмой, намекая на обновление через труд и народ.

Варюха-горюха и татуировки матроса

На закате Давыдов устает пахать с Варей: спина ноет, руки дрожат; она хвалит его упорство, он стесняется разорванной тельняшки с татуировками (голуби на груди, непристойность на животе — стыд с Гражданской). Отправляется за рубахой на стан (2 км), Варя босиком бежит быстрее, принося пиджак; он засыпает, она щекочет травинкой, приносит пиджак — он благодарит «Варя», она плачет от счастья, он не замечает.

Варя стирает тельняшку, соль ее трогает до слез; стряпуха Дарья Куприяновна учит: настоящая девка плачет по подушке от любви, Варя — уже не ветер в юбке. Давыдов размышляет ночью: не знает людей колхоза (Аржанов замкнут, Островнов — кулак, Атаманчуков враждебен), ругает себя за слепое руководство. Утро: Варя принесла из хутора чистую рубаху, нарядилась, он шутит «ланюшкой».

У костра пахари винят слабых быков, плохое распределение кормов; Давыдов признает ошибки правления (территориально, не по силам), предлагает плуги из других бригад, план на покос. Атаманчуков активен, но ненавидит Давыдова взглядом (весной Половцев велел притвориться колхозником). Дубцов уходит за помощью ночью. Кондрат пригоняет плуги, сообщает: в Нагульнова стреляли из винтовки у окна (пуля ожгла висок, контузия); милиция ищет, Давыдов решает в хутор — враг поднимает голову.

Эти события обновляют Давыдова: труд с Варей лечит от Лушкиной тоски чистой привязанностью, разбор ошибок учит знанию людей, покушение сигнализирует угрозу, толкая к действию против заговора.

Критика пахоты и комсомольских грехов

Ночью дождь, на рассвете приезжает секретарь райкома Иван Нестеренко (невысокий, в поношенном, с кубанкой; бензин разжигает огонь, чистит картошку со стряпухой Куприяновной, шутит флиртуя). Она хвалит Давыдова как простого героя; Нестеренко выспрашивает про него, будит председателя. Давыдов знакомится, они идут к пахоте: Нестеренко меряет борозды (неровно, от злости), учит ласково относиться к земле; борются — Давыдов побеждает сверху, счищает грязь с его спины, оба смеются.

На сурчине Нестеренко критикует: слабый прирост партии (шевелить передовиков), заброшенная изба-читальня (продать старых быков на книги, перевести в кулацкий дом, громкие чтения); упущения (дрова учителю Шпыню, подводы кооператору под май, комсомол — единственная Егорова слаба, райком пришлет). Давыдов кается, обещает. Нестеренко делится историей: комиссар-шахтер приучил к книгам душой (не стружкой), меняя полк. Намекает на Лукерью — кончай, мешает работе, народ жалеет; угроза от контрреволюции (пистолет в подарок).

Давыдов растроган, целует щеку Нестеренко (малярия накатывает); тот уезжает, напоминая о локте коммунистов. Шалый хвалит подарок Давыдова (инструмент как кисет от жены). Разговор учит Давыдова: ошибки от неопытности, но исправлять душой, знанием людей и делами; дружба с Нестеренко укрепляет против Лушки и врагов, толкая к ответственности.

Эти события формируют Давыдова: критика Нестеренко очищает от самоуверенности, пробуждая зрелость, как пахарь учится ровности бороздам.

Разговор Давыдова с кузнецом Шалым о совести, колхозе и подозрениях в убийстве

Посетив старую хуторскую кузницу, Давыдов встречает кузнеца Ипполита Сидоровича Шалого — человека прямого, насмешливого, но совестного. Осмотр косилок, отремонтированных Шалым, проходит без серьёзных замечаний, однако разговор переходит в более широкое обсуждение дела и жизни.

Вначале кузнец жалуется на несправедливый учёт трудодней — его тяжелый труд приравнивают к пустяковым занятиям. Это становится причиной упрёка в адрес председателя: Давыдов, по мнению Шалого, слишком много работает в поле и слишком мало руководит, из‑за чего власть переходит в руки коварного кладовщика Якова Лукича. Шалый объясняет: видимое «пролетарское рвение» Давыдова прикрывает управленческую слабость, которой пользуется Островнов (Лукич).

Далее кузнец рассказывает о собственных принципах, трудовой гордости и былых столкновениях с «властями» — колоритный эпизод о споре с помещиком Селивановым подчеркивает его независимость и народный ум.

Постепенно разговор заходит о более мрачных делах: убийстве Хопровых. Шалый намекает, что за преступлением может стоять Яков Лукич. В доказательство он приводит наблюдение: на крыльце убитых он заметил отпечаток сапога с железной подковкой, точно такой, какие сам когда‑то врезал Лукичу. Раньше Шалый боялся говорить об этом — не хватало улик, да и Лукич человек опасный.

Затем он резко обрушивается на личную жизнь Давыдова: связь председателя с Лушкой, легкомысленной женщиной, по мнению кузнеца, подрывает его моральный авторитет и делает уязвимым перед врагами. Давыдов сердится, но слушает: старик обвиняет Лушку не только в легком поведении, но и в том, что с ней связан уголовник Тимошка Рваный.

В финале Шалый раскрывает, что видел Лушку с Рваным ночью у хутора и предупреждает Давыдова о смертельной опасности. Ошеломлённый этим признанием, Давыдов сообщает обо всём Нагульнову и Размётнову. Нагульнов решает не привлекать районное ГПУ, чтобы не спугнуть Рваного, и берёт на себя обещание за несколько дней поймать его «живым или мёртвым».

Засада Нагульнова и гибель Тимофея Рваного

После откровений кузнеца Шалого события стремительно приближаются к развязке. Лушка живёт у тётки Алексеевны на краю хутора, в полузаброшенной хате у обрыва. Нагульнов, зная, что здесь может появиться скрывающийся бандит Тимофей Рваный, устраивает засаду у перелаза. Две ночи он напрасно лежит в конопле, пока случайное чихание не выдаёт его. Лушка замечает слежку и с испугом убегает — Тимофей не появляется. Тогда Нагульнов и Размётнов арестовывают Лушку и её тётку, пряча их в чулане сельсовета, чтобы выманить Рваного.

Макара изматывает ожидание. Он уверен, что Тимофей вернётся к Лушке: ревность и привязанность сильнее страха. И действительно, через три ночи Рваный приходит. Макар из засады видит, как тот крадётся к перелазу. В решающий миг Нагульнов, будучи человеком прямым, отказывается стрелять исподтишка и громко вызывает врага: «Повернись лицом к смерти». Тимофей пытается выстрелить, но Макар опережает его. Одиночный выстрел решает всё.

Перед рассветом Нагульнов долго смотрит на мёртвого врага — красивого, молодого, ещё как будто живого. В нём нет ни злобы, ни триумфа, лишь опустошение. Он брезгливо собирает оружие и боеприпасы, видя в аккуратно заштопанной одежде следы женской заботы Лушки.

Он идёт к Размётнову, отдаёт оружие и молча просит ключи от сельсовета. Любовь к Лушке сильнее горечи — он решает отпустить её. В чулане, перед рассветом, он сообщает ей о смерти Тимофея и велит навсегда покинуть хутор, иначе её ждёт суд. Лушка принимает новость молча; в её лице — горе и усталость. Получив от Макара старый кружевной платочек, она тихо уходит. Их пути расходятся навсегда.

В двенадцатой главе приходит послесловие этой трагедии. Нагульнов — поседевший и надломленный — посещает Давыдова. Между ними разговор о покосах и о религиозных крестьянах скрывает большую драму под внешним бытом. Макар устал, собирается остаться дома. Неожиданно он сообщает: Лушка покинула хутор, уйдя «куда глаза глядят». Давыдов потрясён — он думал, что она скрывается у тётки.

В признании Макара звучит смесь злости, иронии и боли: он поносит Лушку, но через слова всплывает прежняя привязанность. Он рассказывает, как она молча простилась с телом Тимофея — без плача, но величаво. «Крепка на сердце оказалась баба», — говорит он с невольным уважением.

Давыдов, оставшись один, мучительно осознаёт: связь с Лушкой была ошибкой. Любви между ними не было, только страсть и пустота. Но даже спустя дни призрак этой женщины не покидает его памяти.

Бунт в третьей бригаде и победа Давыдова словом

Утром Давыдов приезжает к стану третьей бригады и с изумлением видит: работа стоит. Косилки неподвижны, мужчины играют в карты, женщины ушли в церковь — ведь воскресенье. Разъярённый председатель пытается заставить казаков работать, но натыкается на сопротивление. Старший среди них, строптивый Устин Рыкалин, дерзко спорит: «Мы — не рабочая скотина, имеем право на выходной, как люди». За внешним спором о праздниках кроется социальная усталость и скрытый протест против дисциплины новой жизни.

Разговор накаляется; Устин бросает Давыдову в лицо обвинения в «службизме» и желании выслужиться. Давыдов на грани — рука сама тянется к плети, но он вовремя сдерживается. Вместо вспышки он неожиданно вызывает соперника на игру в карты, превращая стычку в словесное состязание.

Именно шуткой Давыдов одерживает первую победу: высмеивает «разговорчивую кулацкую кобылу» — вымышленный аргумент Устина — и переводит спор в смех. Смех разряжает напряжение, но снова всплывают обиды: председатель показывает по записи, что Устин заработал всего двадцать девять трудодней против сотен у других, вынуждая того признать собственную лень.

Постепенно выясняется, что дерзость Устина – защитная поза. Он инвалид Гражданской войны, без пальцев на правой руке, с больной женой и шестью детьми. Его грубость — от бедности и гордости. Давыдов, смягчившись, решает не наказывать его, но предупреждает: ещё раз будет подстркать народ — его выгонят.

Разговор переходит в совместное дело: Давыдов уговаривает Устина поехать с ним догонять женщин, ушедших в церковь. Они отправляются вдвоём — бывшие противники превращаются в неохотных союзников. Давыдов действует словами, а строптивый Устин — шутками и грубоватым юмором. Вместе им удаётся вернуть женщин к работе: смех, уговоры и даже фарс побеждают религиозное упрямство.

Глава завершается примирением и ироничной нотой: Устин признаёт ум председателя — «Хитер же ты, Давыдов, как бес!» — а побеждённый Давыдов, измученный бессонной ночью, едва держится от сна. Победа далась ценой внутренней борьбы: главным оружием оказались не кнут и гнев, а терпение, насмешка и человеческая речь.

Воровство сена и лицемерие Поляницы

После напряжённых дней Давыдов получает долгожданный добрый знак: к нему приезжает колхозник Агафон Дубцов — балагур, трудяга и немного хитрец. За разговором, начавшимся с шуток о комарах и споре с язвительным счетоводом, выясняется главное: Дубцов привёз три заявления о вступлении в партию — от себя, Майданникова и молодого Бесхлебнова. Решение вызрело не за один день: мужчины «по ночам критиковали» друг друга и осознали, что настало время осознанно стать коммунистами.

Давыдов, взволнованный и гордый, принимает заявления как личную победу своей работы с людьми. Он обещает устроить торжественное собрание, украсить школу, даже прислать за новыми кандидатами Щукаря с лучшей колхозной подводу — этот жест должен подчеркнуть важность момента.

Но идиллия прерывается утром: заявляется избитый и злой Устин Рыкалин. Третью бригаду ограбили соседи-тубянцы — ночью увезли десятки копён сена. Между колхозами вспыхивает настоящий «пограничный конфликт»: дерутся мужики, звучат проклятья. Устин, хоть и пострадавший, вызывает сочувствие у Давыдова — теперь он дерётся не за личное, а за колхозное добро. Давыдов решает ехать разбираться лично.

Так начинается конфликт с председателем соседнего колхоза «Красный Луч» — двадцатипятитысячником Никофором Поляницей, бывшим заводским рабочим. Тот принимает Давыдова с показным гостеприимством и артистическим лицемерием. За дешёвой вежливостью скрывается запущенная кулацкая «домашность»: в правлении висят картины из старых журналов, пылится мебель «от прежнего хозяина». Поляница быстро показывает истинную сущность — самодовольство и прихватничество.

На обвинение в краже сена он отвечает псевдоюродливым удивлением, уверяет, что земля — его, что «сено не меченое», и оказывается готов «спорить до последней копны». Даже когда Давыдов предлагает поехать проверить межевые столбы, он отказывается и хамски показывает ему кукиш — «ось тоби моя відповідь». Давыдов, удержавшись от грубости, обвиняет его в «кулацком душке» и мелкособственничестве, но Поляница не смущается и пускается в контратаку: обвиняет Давыдова в «религиозных предрассудках», припоминая, как тот возил старух в церковь. Давыдов смеётся — но в споре видит не просто грубость, а вырождение партийной веры в формальность, пустые лозунги и фанфаронство.

Как жизнь колхозная учит доброте и осторожности

Возвращаясь после ссоры с Поляницей, Давыдов решает не жаловаться в прокуратуру — сначала нужно самому выяснить, кому принадлежит спорная земля. Он злит себя воспоминаниями о самодовольном председателе тубянцев и вспышками нежности к Лушке, которую тщетно старается забыть.

В хуторе Давыдов велит вызвать землеустроителя Шпортного, надеясь документально установить границу. Поручение поручают деду Щукарю — и тут повествование превращается в комическую оду его неисчерпаемой болтливости. Старик рассказывает, как страдает от злобного козла Трофима, как придумал «великие» идеи — из собачьих шкур шить чулки против ревматизма, а из раскулаченных кобелей делать сырьё для сапог. Его бесконечная болтовня и жалобы на жену переплетаются с житейской философией и народным остроумием. Давыдов то смеётся, то раздражается, но всё равно прислушивается: в Щукаре проступает живой дух старого крестьянина, в котором перемешаны суеверие, изобретательность и сарказм к новой власти.

С трудом выпровадив деда по поручению, Давыдов идёт осматривать школу перед предстоящим партсобранием. Там его встречает молоденькая учительница Людмила Сергеевна — стеснительная, добросердечная, краснеющая от смущения. Сцена превращается в тихую паузу человеческого тепла. Давыдов, утомлённый хлопотами, впервые за долгое время чувствует уют и счастье — рядом дети, в классе солнечные зайчики, пахнет сиренью, всё просто и чисто.

Но идиллию мгновенно обрывает опасность: мальчишка Федотка, желая похвастаться, вынимает из кармана настоящую гранату. Давыдов мгновенно оценивает риск, действует хитро и спокойно — предлагает мену: блестящий перочинный нож за «железку». Мальчик соглашается. Только после обмена Давыдов убеждается, что взрыва не будет: граната без капсюля. Этот эпизод подчёркивает, что внутренняя ответственность и выдержка для него важнее показной героичности — настоящий руководитель спасает, не крича о подвиге.

Выяснив, что граната найдена под старой веялкой у домов раскулаченных Дамасковых, Давыдов отдаёт распоряжение наградить учительницу продуктами от своих трудодней: она бедствует, худенькая, живёт на хлебе и квасе. Сочетание строгости и человеческого участия делает Давыдова объёмным и живым: он учится не только «управлять», но и чувствовать.

Судьбоносная поездка деда Щукаря

Глава XVIII полностью посвящена деду Щукарю — самому говорливому и живому персонажу хутора. В день, когда ему поручают ехать за землемером Шпортным, с самого утра всё идёт наперекосяк: плохие приметы, дурной сон, пропажа картуза и кисета. Суеверный старик считает, что судьба предупреждает его о беде, — но, вспомнив строгие глаза Давыдова, всё же отправляется в путь, перекладывая ответственность за последствия на председателя.

По дороге он рассуждает о своей «пролетарской жизни без скотины»: телушку зарезал, овечек раздал, свиней не держит — зато воздух чист и мухи не жужжат. Его бедность он превращает в философию: «на наш век со старухой и двух кур хватит». Вернувшись домой, чтобы перекусить, он ссорится со сварливой женой, которая лежит «в лихоманке», но при упоминании «сурьёзного поручения» мгновенно оживает и устраивает бурную сцену — на полдоме трясутся окна. Старики ругаются и мирятся, как двое навеки связанных спорщиков.

Щукарь наконец выезжает, но решает по дороге поспать. В балке Червленой он распрягает жеребцов, ложится под куст и, уснув, мечтает о баранине, варениках, лапше с потрохами — символе вечного крестьянского голода. Когда просыпается, солнце изнуряет жаром, и тут начинаются настоящие беды: он заходит омыться в ручей и чувствует укус — решает, что его ужалила гадюка. Пытаясь высосать яд, вывихивает себе ногу, в панике кувыркается в грязи, а потом замечает настоящего обидчика — безобидного ужа с жёлтыми “очками”.

Оскорблённый Щукарь произносит перед змеёй пламенную первую в его жизни «речь-обличение», красноречиво браня врага — и едва не падает от боли, когда тот скрывается. Его негодование быстро сменяется философским примирением: «уж оно как не повезёт, так не повезёт». Прихрамывая, он снова запрягает жеребцов и трогается в путь.

Но судьба смилостивилась: туча заслоняет солнце, боль утихает, ветер освежает степь, и старик уже довольно улыбается, вдыхая запахи нагретой травы и листвы — жизнь прекрасна, пока жив живот. Вечером он въезжает ко второй бригаде нарядно, стоя в линейке, как «кучер правления», махая кнутом и вопя «Родненькие мои, не теряй форсу!» Его вид вызывает весёлый переполох — Агафон Дубцов узнаёт «агитбригаду» и радостно велит задержать деда до ночи: выпить, поговорить, посмеяться.

Так день, начавшийся суеверием и бедами, кончается по‑Щукарёвски — смехом и водкой.

Ночь с Куприяновной и два чирика

Глава XIX — вершина «эпопеи Щукаря», где смешное окончательно переходит в трагикомическое. После долгих злоключений старик наконец добирается до бригады Дубцова, объедается «кашкой с салом» и, блаженно сытый, окружённый слушателями у костра, разворачивает целое представление. Для него это момент торжества: впервые никто не перебивает, все смеются — и он говорит, говорит без конца.

Подшучивая над его суевериями, Дубцов спрашивает, что главное в жизни. Щукарь уверенно отвечает: «жратва». Дубцов называет главное — любовь, и их спор становится началом большого рассказа‑байки: о том, как «без харчей» и любовь невозможна, даже у животных. Далее следует чудесная «научная» история — о жеребцах‑производителях, что отказались исполнять свой долг, о глухом пастухе, который ничего не слышит, о личной стыдливости и о том, как сам Давыдов не уразумел, что «любовь без овса» — дело пропащее.

Щукарь воображает себя почти философом — учеником Макара Нагульнова, учит «иностранные слова» по зачитанному словарю («монополия — кабак», «акварель — хорошая девка», «антресоли крутить — любовь») и хвастается, как «в станице слушает радио из трубы». В этих рассказах смешаны наивность и живое наблюдение: Шолохов показывает, как мир новой культуры доходит до деревни в кривом, но человечном отражении.

Дальше — целая серия анекдотов: про неудачную попытку купить очки (в родильный и венерический дом он попадает по ошибке), про комичное знакомство с «городской козочкой», которой он симулирует «колотье в спине», чтобы пройтись «под ручку» и украсть поцелуй. Всё сыплется один за другим, пока усталые косари не расходятся, оставляя деда одного у затухающего костра.

Но на этом день не кончается: цепь злоключений вновь разворачивается. Замерзший ночью, дед ошибается будкой — вместо казаков залезает к женщинам и нечаянно оказывается в объятьях Куприяновны. Ужаснувшись, он в панике бежит, запрягает жеребцов и мчит в темноте прочь, утешая себя, что избежал бесчестия. Однако утром замечает ужасное: на одной ноге — женский чирик с бантиком. Чтобы замести следы, он швыряет «вещдок» в овраг и решает не ехать за землемером — пусть «советская власть разберётся с землёй и без него».

Но окончательное наказание ждет его дома. Толпа баб, рыдающая старуха и  – в пеленках – подкидыш с запиской: «Как вы, дедушка, являетесь папашей этого дитёнка, вы его и кормите». Так завершается великое бедствие Щукаря: его подозревают в безнравственности! К вечеру он почти убеждает жену в своей невиновности, когда прибегает мальчишка — и возвращает найденные в овраге чирики. Удар судьбы оказывается буквальным: спустя день дед ходит с перевязанной щекой, а всем говорит, что зуб болит.

Под чужой личиной: след Половцева

Глава XX открывает новую сюжетную линию, противоположную по тону бурлескной истории деда Щукаря: комическое сменяется тревожным. В сельсовет к председателю Андрею Размётнову приходят двое «заготовителей» скота — плотный, приветливый Бойко и молчаливый, с шрамом на щеке, Хижняк. Их поведение настораживает Размётнова: руки у них слишком чисты, манеры — не деревенские. Он вызывает Нагульнова, требуя проверить бумаги, и уже собирается отправить подозрительных людей в станицу, но «заготовители» внезапно раскрывают карты: это сотрудники краевого ОГПУ — Глухов и Хижняк. Они действуют под прикрытием, ищут опасного контрреволюционера — бывшего есаула Половцева, причастного к казни Подтелкова и Кривошлыкова и теперь скрывающегося в этих местах.

Глухов откровенно объясняет, что задание требует тайны, и доверяет Размётнову и Нагульнову лишь минимум сведений. Колхозники не должны знать, кто они. Советует им быть осторожнее: по ночам не ходить в одиночку, держать оружие при себе. Из обрывков речи становится ясно, что заготовка скота — реальна, но лишь как прикрытие разведывательной работы. В разговоре всплывает имя убитого Тимофея Дамаскова — «Рваного»: тот однажды стоял у группировки Половцева, а потом откололся.

Когда Глухов неосторожно упоминает о бежавшей жене Макара Нагульнова — Лушке, раскрыв, что она живёт и работает на шахте в Шахтах под присмотром органов, Нагульнов кипит от внутренней боли. Его гордость и личная рана даны с предельной сдержанностью: дрожит веко, бледнеет лицо, но слова режут, как сталь. Разговор оканчивается резким обрывом — Макар уходит.

Оставленные вдвоём, чекисты признаются, что не стоило тревожить его душу: «щетинистый он парень». Размётнов же, оставшись один, мучается тревогой: не поедет ли Нагульнов к Лушке?

Глава XXI переносит внимание на самого Размётнова. Весной, среди общих забот о сенокосе, к его дому прилетают два сизаря — голубь и голубка. Их появление превращается в поэтический эпизод умиротворения: сторожкий, по‑казачьи прямой Андрей неожиданно раскрывается с иной стороны — как человек тихой, запрятанной нежности. Наблюдая за парой голубей, он вспоминает свою погибшую жену, ощущая в их любви отражение собственного утраченного счастья.

С этого дня голуби становятся частью его жизни. Он кормит их, охраняет от кошек, а мать не может понять, почему сын стреляет по ночам. Сын — председатель, строгий, ожесточённый — боится показать, что движет им не жестокость, а бережная тоска по живому. Дойдя до курьёзного фанатизма, Размётнов действительно перестреливает всех котов в округе, защищая своё «небесное семейство». Над ним смеётся даже Давыдов, однако за смешком чувствуется признание: председатель ищет тепло, которое в нём не погасло.

Финал выстраивает почти притчевую сцену. Размётнов, преследуя очередного «бандита‑кота», вступает в яркую словесную дуэль с грозной бабкой Игнатьевной — и их ссора заканчивается бурлесковым хаосом: кот летит через огород, ребята рушат забор, а над всем раздаётся их общий смех. Уходя, Размётнов уносит в папахе пару голубят — и несёт их, прижимая, «воровски оглядываясь», как символ своего упрямого, человечного тепла.

Так  Шолохов соединяет две линии — тревожную политическую (поиск Половцева) и тихую лирическую (голубиная история Размётнова). За обеими стоит один мотив: жизнь, даже среди опасностей и подозрений, ищет уголок нежности и верности.

Нагульнов, Майданников и полевые ораторы колхоза

Глава XXII — живая сценическая картина народного быта: в ней Шолохов соединяет партийный пафос, юмор и добродушную сатиру над хуторской стихией.

Перед открытым партсобранием к Нагульнову приходят шесть колхозниц во главе с женой Кондрата Майданникова. Они хотят побелить школу — место будущего собрания. Комичный эпизод с бревшейся, израненной бритвой Нагульнова задаёт тон: сквозь суровость Макара прорывается усталая человечность, готовая улыбнуться слову «спасибочко».

В день собрания школа сияет свежей побелкой, вся станица стекается послушать, как своего Майданникова будут принимать в партию. Настороженно‑торжественная атмосфера превращается в почти народное действо: тысячи запахов, смех, топот, перемешанные с политикой. Нагульнов открывает заседание, ведёт строго, Давыдов поддерживает серьёзность, но дисциплину нарушает дед Щукарь — вечный источник веселой речи и кривого зеркала народного сознания.

Щукарь требует «дать отлуп Кондрату»: мол, плакал, когда отдавал быков в колхоз — «в социализм со слезьми идти нельзя!». Его речь, полная наивных политических штудий, растёт в бурлесковую тираду: он путает «самокритику» с «самочинной критикой», вспоминает словарь Макара, шутит о коммунизме, который встретит «с приплясом», язвит каждому — и Давыдову, и Нагульнову, и всему хутору. Серьёзная партийная процедура превращается в спектакль, где идеологию подменяет деревенская логика и чувство собственного достоинства.

Пока публика гудит, неожиданно выступает Варька Харламова — взрослевшая девушка, когда-то подруга Давыдова. Её горячая речь ломает смех, в ней — искреннее восхищение Майданниковым‑тружеником, и эта простая вера напоминает о внутренней правде партийного дела. Но Щукарь, не исчерпав красноречия, снова превращает собрание в фарс: предлагает брать «людей весёлых, не мрачных, как Макарушка», уверяет, что он сам — чистый пролетарий без цепей, кроме одной «старухи, хуже всяких кандалов». Поводов для смеха хватает; народ хохочет, председатели бессильны, а Давыдов даже вытирает слёзы от безумной комичности происходящего.

После собрания старик, гордый своим ораторством, мечтает о новой судьбе — стать артистом, «веселить народ и получать деньгу лопатой». Антип Грач разыгрывает его филёрски: рассказывает, будто артистов — по старому обычаю — в зале избивают, полиции дозволено «кулаки на них пробовать». Испуганный Щукарь быстро отказывается от «лёгкого заработка», решив, что уж лучше быть живым колхозником, чем битым артистом.

Конец главы — умиротворённо-грустный: заигранный до комизма, старик предстает символом всей народной наивности и жизнелюбия. Он идёт вслед за ворчливой женой, покорно и смешно, а сзади смеётся Антип — и всё‑таки думает: «Без него скучно будет в хуторе». Ирония Шолохова уже не просто добродушна: за ней — нежность к простому человеку, смешному и мудрому одновременно.

Ипполит Шалый вступает в партию, а Щукарь спасается от старухи

Когда из школы наконец увели деда Щукаря, собрание сразу посерьёзнело. Начались сухие, деловые речи, обсуждали вступающих в партию — Майданникова, Дубцова и других. Всё шло спокойно, пока не поднялся старый кузнец Ипполит Шалый. Прямо спросив завхоза Якова Островнова, почему тот «в сторонке от партии», он сделал видимость простого разговора, но в действительности поразил аудиторию: показал Островнова как трусливого и скрытного человека, намекнув, что за его внешней благонадежностью таится что-то потайное. Люди почувствовали смутную угрозу.

Когда же Шалый при всех заявил, что сам вступает в партию — именно потому, что с Островновым им не по пути, — зал взорвался одобрительными хлопками. Давыдов и Нагульнов дали ему рекомендации, и кузнец был принят кандидатом, став живым символом народной честности. Даже суровый Макар Нагульнов впервые широко улыбнулся — это редкое для него проявление человечности вызвало смех и добродушное поддразнивание со стороны хуторян.

Затем Давыдов обратился к колхозникам уже как председатель: предложил открыть при колхозе детский сад — чтобы освободить женщин для страды, «как на заводах». Толпа слушала внимательно, но весёлый порядок быстро сменился хаосом. Ефим Кривошеев, единоличник, посмел заметить, что «возиться с детьми — не тяжёлая работа». Женщины мгновенно восприняли это как вызов и, смеясь и визжа, накинулись: порвали ему рубаху, выволокли в коридор — так шутка превратилась в бабий бунт под командованием весёлого народного духа.

Между тем и сам дед Щукарь, зачем‑то покинувший школу, ненадолго исчезает из эпизода — лишь для того, чтобы вернуться с новым водоворотом смеха и бед. Возвращение его начинается комично: он клянчит у собрания «восчувствие», рассказывает, как сбежал от жены, заперев её дома с оторванной ставней, и просит приюта, чтобы «не быть убитым турецкой баталией». Хуторяне стонут от хохота; Нагульнов пытается удержать серьёзность, но Смех — снова главный герой сцены.

Комедия вдруг получает тревожную окраску. Дубцов в злобной шутке шепчет Щукарю, будто Кондрат Майданников послал жену за топором — «убить старика за критику». Испуганный Щукарь мечется: хочет пожаловаться Макару, верит в страшилку, показывает Кондрату дули и прижимается к Нагульнову, как под защиту закона. Так на фоне общего веселья проскальзывает нота страха — намёк на разрастающееся самомнение и доносы в народе.

Финал смещает акцент снова в светлую сторону. Давыдов принимает решение об открытии детских яслей — на радость женщинам, в лад колхозной логике будущего. Со смехом, драками, простотой и живыми характерами глава XXIII превращается в мини‑эпопею о том, как из хаоса деревенской жизни медленно вырастает новая, партийная культура: шумная, доверчивая, подчас глуповатая, но уже дышащая коллективным чувством.

Исповедь Давыдова и признание Вари

После шумного партсобрания жизнь Гремячего Лога мягко переходит в ночную тишину. Только смех, лаем собак перемежаемый, напоминает, что в деревне недавно кипела жизнь. Давыдов выходит последним и вдыхает ночь, словно остывающий металл. По дороге домой он видит Варю Харламову — ждущую его у плетня. Эта встреча, начинается как простое «проводить девушку», быстро превращается в эмоциональное столкновение двух душ.

Варя, давясь слезами, признаётся: мать хочет выдать её за богатого Ваньку Обнизова, но она не любит его. Всё напряжение вырывается исповедью — в отчаянной фразе о бессилии перед нуждой и судьбой. Давыдов сперва пытается утешить её рационально, говорит про помощь колхоза, но за этим мужским спокойствием девушка слышит равнодушие и горько вспыхивает. Затем — признание: она любит его. В порыве отчаянной честности Варя говорит, что весь хутор смеётся над её безответным чувством. Давыдов ошеломлён: он только теперь понимает, что давно питает к ней ответную, но спрятанную нежность.

Ночь становится пределом — и любовным, и нравственным. Давыдов по‑матросски собран, но внутренне растерян. Варя просит поцелуя — «в первый и последний раз»; он целует её в лоб, не в губы — знак чистоты и невысказанной нежности. Девушка внезапно предлагает позорное, безвыходное решение — «жить, как Лушка, без свадьбы» — и этим лишь подтверждает, насколько сломлена. Давыдов вспыхивает гневом, но быстро жалеет её. Они расстаются на заре: он идёт думать, она — доить корову, и между ними остаётся тяжелая нежность.

Утро приносит Давыдову просветление: за навалившейся усталостью он ощущает, что всю жизнь пробегал мимо настоящего счастья. Сам он жил «кроличьей любовью» — без чувств, без памяти, без следа. Теперь впервые ему хочется основы, семьи, доли. Он мысленно подводит итог: «ноль без палочки», и решает жениться на Варе, устроить её в агрономический техникум — дать жизни новое направление.

Давыдов действует немедленно: приходит к Харламовым. Мать, измученная голодом и заботами о детях, сначала насторожена, но видит искренность — и смягчается. Варя плачет от счастья и прилившей веры. Давыдов обещает не обидеть девушку, взять на себя заботу о семье, даже переселиться к ним, пока Варя будет учиться. Он впервые делает шаг от одиночества к домашнему теплу.

В райкоме же его подозревает секретарь Нестеренко: задаёт прямые, грубые вопросы — не ради обвинения, а от боли и страха за друга. Это один из самых человечных разговоров книги. Давыдов вспыхивает, но затем прощает: понимает, что Нестеренко смертельно болен — туберкулёз. Два командира революции, два выгоревших сердца — на миг открываются друг другу. Нестеренко, уходящий лечиться, словно передаёт Давыдову свою силу, благословляет его на новую жизнь.

Возвратившись, Давыдов находит в хате Харламовых мир и домашний запах: Варина мать суетится, дети шепчутся, Варя улыбается. Маленький мальчик берет его за руку: «Ты теперь у нас будешь жить?» — и это звучит как скрепа, тихое признание в отцовстве и принадлежности. В этом утреннем спокойствии — вся кульминация главы: революционер‑одиночка впервые становится частью семьи.

Любовь и ревность на рассвете революции

На рассвете Давыдов вместе с дедом Щукарём и Варей Харламовой выезжает из Гремячего Лога. Варя — уже не девочка, а будущая студентка сельхозтехникума; Давыдов бережно сопровождает её — и как начальник, и как мужчина, в котором зарождается чувство. Степной путь напоминает им об новой жизни, но напряжённая нежность перемежается смехом — ведь рядом Щукарь, неиссякаемый источник рассказов.

Дед, согревая дорогу говором, обрушивает поток забавных историй: о своей «яростной любви» к жене, о ревности и глупом Поликарпе, о учителе, которого собаки разули догола. Сквозь его комизм звучит житейская философия — женитьба как испытание, а любовь — как беда. Щукарь предостерегает Давыдова от женитьбы: мол, «все бабы одним миром мазаны». Молодые смеются, но за шутками чувствуется старческое одиночество и страх жизни.

Под вечер путники ночуют в степи: Варя — на дрожках, мужчины — под стогом. Щукарь ворчит о змях и совах, Давыдов улыбается, Варя прикасается к его волосам на рассвете — всё это переходит в тонкую сцену близости без слов. На утро они достигают Миллерово. Давыдов устраивает Варю в техникум, получает от окружкома поддержку и обнаруживает в девушке то самое человеческое тепло, которого ему всю жизнь не хватало. Прощаясь, он первый раз целует её в губы — так просто и бережно, что это становится знаком серьёзного чувства. Варя рыдает, зарывшись лицом в руки; Давыдов уходит, чувствуя, что палуба под ногами качается — так сильна боль расставания.

Вернувшись после трёхдневного пути, он попадает в иную атмосферу — тугую, настороженную. Ночью его ждут Нагульнов и Размётнов. Обсуждение хозяйственных дел быстро перерастает в спор о женщинах. Размётнов откровенен, шутовливо тёпл, Нагульнов же остаётся холодным, сдержанным, уверенным, что женитьба — слабость. Когда Давыдов спокойно говорит, что у него есть невеста и что ради неё он и ездил в Миллерово, в привычно жёстком Макаре что‑то срывается: он обижен и яростно ревнив, теперь уже не только к другу, но и к самой идее счастья.

Глава звучит как переход — от дорог, солнца и смеха к первой тени на дружбе Давыдова и Нагульнова. Именно в этом разрыве — начало будущей драмы: рядом с весёлым Щукарём и влюблённой Варей начинают проступать холод, одиночество и скрытая боль Макара.

Покушение в Гремячем Логу

Ожидая восстания и задыхаясь от безделья, Половцев и Лятьевский скрываются в доме казака Якова Лукича. Связь с повстанческим центром почти прервана, и тревожная скука превращает их затворничество в душное безумие: Половцев бережно чистит саблю, словно прошлое пытаясь воскресить, а Лятьевский спасается книжками и насмешками. Их раздражение постепенно превращается в ненависть — между ними растет усталое презрение, сквозь которое всё ещё пробивается остаток человеческого сочувствия.

Когда во двор приходят двое «заготовителей скота», Лукич замечает: гости чересчур любопытны. Половцев мгновенно догадывается — это чекисты. Он приказывает старику отвлечь их водкой и готовится к бегству. Лятьевский же узнает одного из “покупателей” — это Хижняк, следователь, выбивший ему глаз на допросе. Вскрыв ярость и боль, он решает отомстить, несмотря на протесты Половцева.

Через два дня на дороге между хуторами находят два трупа — убитые заготовители. У одного выколот глаз: месть свершилась. Местные догадываются, что убийцы не простые разбойники. Давыдов и Нагульнов рассуждают: “волк возле логова овцу не режет”, значит, действовали свои, из ближайших хуторов. Они решают устроить тайные засады — охота на “волков” начинается.

Так личная месть Лятьевского, выросшая из унижения и страха, рушит остатки подпольного дела и вызывает новую волну насилия: в Гремячем запахло кровью и предательством.

Тревожное затишье в Гремячем Логу

В Гремячем Логу жизнь внешне течёт спокойно, но за этим спокойствием назревают перемены. Размётнов, уставший от бессмысленного дежурства и материнских упрёков, решает жениться на Нюрке — не по страсти, а из чувства долга и усталости. Его тихая свадьба без песен и радости становится символом послевоенной опустошённости: внешняя форма соблюдена, а душа — пуста.

Параллельно Давыдов ведёт колхозные дела: в один день на хуторе умирает старый пастух, рождается ребёнок, и справляют свадьбу молодые. Давыдов с матросской прямотой помогает людям — посылает фельдшера, становится кумом, но чувствует смутную тревогу: жизнь бурлит, циклично рождая и хороня, не заботясь о равновесии.

Тем временем Половцев и Лятьевский принимают тайного гостя — полковника Никольского, бывшего генштабиста. Он отдаёт приказ: поднять восстание, уничтожить коммунистов, двинуться через совхоз «Красная заря» на Миллерово и далее — к Ростову. Белогвардейский заговор, спрятанный под маской «агрономической командировки», превращает хутор в точку будущего удара. Половцев сомневается, но подчиняется, осознавая безысходность.

В завершение главы — комическая, почти притчевая смерть козла Трофима, который утонул в колодце. Дед Щукарь рыдает над ним, видя в его гибели уход единственного «собеседника». Этот бытовой эпизод, смешной и печальный, завершает день, прошедший между жизнью и смертью, любовью и изменой, будничной работой и готовящимся катаклизмом. Всё остаётся на своих местах, но над Гремячим Логом уже нависает неладное молчание.

Гибель Давыдова и Нагульнова

После получения тревожной вести о подозрительном человеке Давыдов и Нагульнов с Размётновым устраивают ночную засаду на хуторе Островнова. Попытка ареста врагов Советской власти оборачивается засадой: враги бросают гранату и открывают огонь из пулемета. Нагульнов погибает мгновенно, Давыдов — смертельно ранен. Его доставляют домой, но врач объявляет случай безнадежным. После долгой агонии Давыдов умирает, прощаясь с дедом Щукарём, а хутор погружается в тяжелое горе.

Проходит два месяца. Похороны двух лидеров ломают дух старика Щукаря: его парализует, он становится сторожем возле могил товарищей и ночи проводит у них, разговаривая с мертвыми, как с сыновьями. В хутор возвращается Варя Харламова — невеста Давыдова, бросившая учёбу, но Размётнов с товарищами решают исполнить последнюю волю Семёна и отправить девушку обратно в техникум, взяв её семью под опеку колхоза.

Тем временем расследование раскрывает белогвардейский заговор, связанный с Половцевым и его соратниками. ОГПУ ликвидирует организацию, большинство участников арестованы, лидеры расстреляны.

Финал смещается в личное, человеческое. Размётнов встречает в Шахтах растолстевшую Лушку Нагульнову, теперь жену инженера, и, вернувшись, идет на кладбище к могиле жены Евдокии. Под грозовым небом он тихо просит у неё прощения, а вдали над Доном вспыхивает последняя осенняя гроза — как символ завершения бурного пути всего поколения.